Книга Баба Нюра против каменного века, страница 8 – Женечка Тимошкина

А вот без огня нам было не житьё. Без огня ни согреться по-людски, ни сварить, ни испечь те же корневища, чтоб не давиться сырьём, ни отвадить зверя от входа. Огонь всему голова. И добыть его я была обязана сегодня, до темноты, пока сухо и светло.

Спичек, ясное дело, не водилось. Кремня, чтоб высечь искру, я ещё не сыскала и не знала, где его тут искать. Оставался способ старый, как сам человек: трением. Я его сто раз видела на тех роликах, лёжа ночами в тёплой московской постели, и думала тогда снисходительно: эка невидаль, палочка о палочку. Дура старая. Ну да теперь поучимся.

Был у меня, правда, один козырь. Тот самый сыромятный ремень, которым прикрутили Ваньку к камню, я там не бросила, смотала и сунула за пояс сорочки, по дурной хозяйской привычке не разбрасываться добром. И вот он сгодился. Из ремня выходила тетива для лучкового сверла, а с лучком дело идёт куда легче, чем гонять палку в голых ладонях.

Дальше начались мои университеты. Для огня нужно дерево, и не всякое, а сухое до звона, мёртвое, но не гнилое, не отсыревшее. А кругом после снегов всё было волглое, набрякшее талой водой. Я облазила весь склон. Искала стоячий сухостой, выломила из-под коры мёртвой сосны сердцевину, что посуше, подобрала плоскую дощечку на основу и крепкий сухой стерженёк на сверло. Надрала бересты, насобирала прошлогодней сухой травы и пуха с отцветших былинок, всё, что могло заняться от первой искры, и держала это под сорочкой, у самого тела, в тепле и сухости. Знала твёрдо: трут должен быть сух, как порох, иначе всё впустую.

К полудню я сладила свой снаряд. Лучок из гибкой ветки да ремня, сверло, дощечка с выдолбленной ямкой, под ямку подложила сухой листок принимать уголёк. Прижала сверло сверху камнем с выемкой, накинула тетиву, повела лучком взад-вперёд. Сверло закрутилось.

И ничего.

То есть ровным счётом ничего. Я пилила и пилила, пока пот не залил глаза, пока не загорелись плечи, а в ямке только тёрлось, пахло горелым деревом, курился жидкий дымок, дразнил, обещал и гас. Тетива соскакивала. Сверло выскакивало из гнезда и улетало в сторону. Дощечка, как я её ни выбирала, всё оказывалась сыроватой внутри, не звенела, а вяло тлела по краю и стыла. А ладони мои, молодые, мягкие, непривычные к черенку, я в кровь ободрала о ремень, и они горели тем самым огнём, какого я никак не могла добыть из дерева.

Ванька сидел на корточках поодаль и смотрел на меня не мигая своими голубыми звериными глазами. Не понимал, что я творю. Может, думал, что бабка вовсе тронулась: трёт деревяшку о деревяшку и бранится. А я бранилась. Тихо, чтоб дитя не пугать, но от души, всеми словами, какие наслушалась за девяносто лет по детдомам да очередям.

Солнце пошло на закат, а огня у меня как не было, так и не было. Только горка истёртых деревяшек, ободранные ладони да злость. Я опустилась на порог, тяжело дыша, и честно себе сказала: не вышло. В первый день не вышло.

Ну и пусть. Я не из тех, кого первая неудача валит с ног. Перебрала в уме всё, что делала, и поняла, в чём загвоздка. Дерево. Дерево сырое, вот и вся беда. Звенящего сухого дерева на земле после талого снега не сыщешь, его надо добывать с умом: выламывать нутро из давно стоящего мёртвого ствола, из-под коры, куда вода не достала, и сушить ещё своим теплом за пазухой, день, а то и два. Завтра поищу как следует. И послезавтра, коли понадобится. Огонь от меня никуда не денется. Я упрямей всякого огня.