Книга Баба Нюра против каменного века, страница 6 – Женечка Тимошкина

Холод, по счастью, был не зимний. Я поняла это, приглядевшись: снег лежал только в тени да по распадкам, грязными ноздреватыми лоскутами, какой бывает не в начале зимы, а в конце, когда она уже выдыхается. На пригорках, где солнце, проклюнулась первая робкая зелень, и почки на кустах набухли, готовые лопнуть. Весна. Поздняя горная весна, по ночам ещё злая, но весна. И это меняло всё. Зима была не на пороге. Зима была впереди, далеко, за целое лето. А лето, если с головой, срок немалый. За лето многое можно успеть. Если до этого лета дожить.

Укрытие я искала не абы какое, а с понятием. Не в низине, где собирается сырость и стынь. Не на юру, где сквозит. Я забирала вверх по склону, к серым каменным лбам, что выпирали из земли, и скоро нашла, что хотела: косой скальный навес, под который не задувало с двух сторон, сухой, прикрытый сверху нависшей плитой. Не хоромы. Но камень за спиной, камень над головой, и ветру нас отсюда не достать. На первую ночь сгодится, а там поглядим.

Огня у меня не было, и за вечер бы я его не добыла, нечего и браться. Руки этой науке не учены, да и не на холоде, не в потёмках, не впопыхах ей учатся. Значит, греться будем так, как грелись люди и звери до всякого огня. Я натаскала под навес целую гору сухой палой листвы, прошлогодней хвои, ломкого папоротника, всего сухого, что нашла поблизости. Постелила толстый ворох на голый камень, чтоб не тянуло снизу. Это первое дело, снизу выстуживает злее, чем сверху, кто хоть раз ночевал на земле, тот знает. Уложила Ваньку в халате в самую середину гнезда и зарылась рядом, нагребая листву на нас обоих, как одеяло. Прижала мальчишку к себе, спиной к стене, лицом к выходу, как приучила война: спи так, чтоб видеть, откуда придёт беда.

Есть было нечего. Совсем. По дороге я приметила на кусте сморщенные, прихваченные ещё зимним морозом красные ягоды, сорвала горсть, попробовала. Кислятина, вяжет рот, но не отрава, такие я знала. Сунула несколько Ваньке. Он обнюхал их, как зверёк, поглядел на меня, потом сжевал и протянул ладошку за добавкой. Стало быть, голодал давно. Я отдала ему все. Себе оставила пустой живот да старое знание: голодная ночь не убивает. Это я знала твёрже твёрдого. Голодной я ночевала столько раз, что одной ночью больше, одной меньше, душа уже и не считала.

Воды я ему зачерпнула из ручья, что нашёлся под склоном, поднесла в пригоршне к губам. Он пил жадно, по-звериному, расплёскивая, и косился на меня поверх ладоней.

Стемнело быстро, как темнеет в горах. Навалилась ночь, огромная, чёрная, полная незнакомых звуков: трещало, ухало, где-то далеко не то выло, не то пело. Я лежала, обняв ребёнка, слушала эту ночь во все уши и не спала. Ванька дрожал, и холод всё так же сочился от него сквозь халат, ровный, нездешний холод, и я грела его собой, не понимая, отчего дитя само стылое, как ледышка, а только зная, что грею, и буду греть, и не отпущу.

Под утро он наконец уснул. Обмяк, отпустил ту судорогу, в какой держал себя, привалился ко мне всем своим лёгоньким тельцем и засопел, тихо и доверчиво, как сопят дети, когда им впервые за долгое время не страшно. Я лежала не шевелясь, чтоб не разбудить, затёкшая, закоченевшая, голодная, и была, кажется, счастлива. Глупо? Глупо. А вот была.