Книга Баба Нюра против каменного века, страница 3 – Женечка Тимошкина

Я лежала на спине, на сырой земле, и первым делом, по старой привычке, не шевелилась. Этому меня выучила ещё война: очнулась в незнакомом месте, не дёргайся, сперва слушай и думай, а уж потом двигайся. Под спиной была прелая хвоя и холод, что полз сквозь тонкую байку. Пахло смолой, мокрой корой и снегом. Где-то высоко одиноко вскрикнула птица незнакомым голосом, и снова стало тихо. Так тихо, как в городе не бывает никогда.

Я подняла руку к лицу и забыла, как дышать.

Рука была не моя. Молодая. Гладкая, крепкая, с ровными чистыми ногтями, без единого старческого пятна, без вздутых вен и узлов, что копились на моих руках девяносто лет. Я пошевелила пальцами. Они послушались легко, без той утренней тугости, к которой я давно привыкла, как к ворчливой соседке. Этой чужой рукой я потрогала своё лицо, и лицо тоже оказалось чужим: тугая щека, гладкий лоб, мягкие губы. Тяжёлая коса сползла с плеча и легла мне на грудь, длинная, густая, тёмная. Таких волос у меня не было даже в девичестве.

Я села. Легко, одним движением, без кряхтенья, без хруста в пояснице, без той долгой работы, в какую давно превратилось для меня простое вставание. Спина не болела. Колени не ныли. В теле не было ни одной из тысячи мелких болячек, что я уже считала частью себя.

За девяносто лет я, чего греха таить, нет-нет да и мечтала сбросить десяток годков. Но не до такой же степени. И не таким манером.

— Это что ещё за новости, — сказала я вслух, чтобы услышать собственный голос.

Голос тоже был чужой. Молодой, чистый, грудной. Я ущипнула себя за руку, крепко, по-настоящему. Стало больно. Значит, не сон.

Я поднялась на ноги, и ноги держали меня ровно и крепко, будто и не было тех лет, когда я ходила по стенке. Высокая стала, выше прежнего. На мне был мой байковый халат, тот самый, в цветочек, в котором я опустилась в кресло передохнуть, и стоптанные тапки на босу ногу. Смех и грех. Молодая девка посреди дикого леса, в старушечьем халате и тапочках.

А лес и вправду был дикий. Я повернулась кругом, оглядывая его трезво, как привыкла оглядывать всякое новое место. Сосны стояли стеной, огромные, в три обхвата, каких под Калугой отродясь не видали. Меж стволов синели горы. Ни дороги, ни тропы, ни столба, ни проводов. Воздух был такой чистоты, что им почти больно было дышать. И холодно. По-настоящему холодно, тем сырым лесным холодом, что забирается под одёжку и уходить не спешит.

Рай это или не рай, я рассудить не взялась. Но если рай, то в раю отчего-то знобит, тянет с гор стужей, а под ложечкой уже знакомо посасывает. Голод и холод я узнала бы из тысячи. А раз так, о высоком порассуждаем после. Сперва живое: не замёрзнуть, найти воду, найти укрытие, понять, кто тут водится и кому я могу прийтись по зубам.

Голос я, конечно, помнила. Тёплый, огромный, как лето. Вставай, дочка, заждались тебя. Кто-то привёл меня сюда и зачем-то, видно, я тут понадобилась. Только богиня, или кто она там, одела голую бабку не богаче, чем я одевалась сама, и совета на дорогу не оставила. Стало быть, выкручиваться, как всегда, своим умом.

— Ну спасибо, мать, — сказала я небу. — Удружила.

Небо не ответило. А вот лес ответил.

Снизу, оттуда, где меж сосен тянуло слабым горьким дымком, которого я сперва не заметила, донёсся звук. Тонкий, высокий, оборванный. Я замерла и вся обратилась в слух, как обращалась всю жизнь, стоило в детдоме ночью пискнуть кому-то из малышей.