Книга Баба Нюра против каменного века, страница 2 – Женечка Тимошкина

Своих детей мне Бог не дал. Я по этому поводу не выплакала ни единой слезы, некогда было, да и незачем. Это уже теперь, на склоне, когда все мои выросли и разлетелись кто куда, случается сесть вечером в кресло и почувствовать, как в груди стоит пустая, нетопленая комната. Открытку к такой пустоте не приложишь, и молоком её не зальёшь.

Спать я в последние годы стала дурно. Лежишь в темноте, а сон не идёт, и мысли ходят по кругу, как лошадь на привязи. Тогда я приноровилась смотреть в телефоне те самые ролики, которым научила меня внучка одной из моих девочек. Удивительное дело этот интернет. Чего только не показывают добрые люди: как слепить горшок из глины и обжечь его в простой печи, как сварить мыло из золы и сала, как скатать свечу, как поднять тесто на хмелю, как высушить травы, чтобы те не растеряли силу. Я смотрела, и руки начинали зудеть от желания повторить. Однажды и впрямь сварила мыло, провоняла всю квартиру щёлоком так, что Тимофей запросился за дверь. Но мыло вышло своё, настоящее. Глупость, конечно. А приятно.

Спина моя к девяноста годам так и не согнулась. В поликлинике дивились: как же вы, Анна Петровна, держитесь столь прямо в ваши лета. А я попросту не умею иначе. Тётя Глаша выправила нас раз и навсегда: смотри прямо, спину держи, не твоя вина, что осталась одна на свете. Я и держала. И в глаза людям смотрела прямо, не отводя, потому что за шестьдесят лет усвоила накрепко: отведёшь взгляд хоть раз, и дети перестанут верить, а взрослые сядут на шею.

В тот вечер я домыла посуду, налила коту молока в щербатое блюдце и опустилась в кресло передохнуть минуту. Полынью и клубникой пахло уже так густо, что хотелось закрыть глаза и слушать это давно ушедшее лето. Я успела подумать вяло, что надо бы пристроить Тимофея в добрые руки, мало ли что, скажу завтра соседке Зине. Подумала и прикрыла глаза. На одну минуту.

В груди тихо разлилось тепло. Не было ни боли, ни страха, одно лишь это тепло, тяжёлое и доброе, будто кто-то укрыл меня нагретым на печи одеялом. Тимофей вспрыгнул мне на колени, потоптался и улёгся, а я положила ладонь на его драную спину, чтобы он чувствовал: я рядом, я никуда не делась. Так, должно быть, и уходят те, кому повезло. Без грома, без оркестра. Сидела старуха, гладила кота, и нет старухи.

Темнота, в которую я опустилась, не пугала. Она была тихой и тёплой, как в детстве под одеялом, натянутым на голову, когда слушаешь в своём укрытии стук собственного сердца. Я плыла в ней, невесомая, какой не помнила себя ни единого дня за всю свою долгую жизнь.

И тогда издалека пришёл голос. Женский, незнакомый, не похожий ни на тётю Глашу, ни на кого из живых, но такой, что веришь ему сразу и без спора. Тёплый и огромный, как всё лето, собранное в одно-единственное слово.

— Вставай, дочка, — сказал голос. — Заждались тебя.

Меня. Заждались меня. За всю жизнь меня не ждал никто, это я ждала и встречала других. Я хотела возразить, что вышла, верно, ошибка, что я своё отжила честно и тихо и добавки не прошу. Но вместо слов в грудь мне вошёл воздух, холодный, чистый, незнакомый, пахнущий хвоей, талым снегом и ещё чем-то, диким и живым, чему я тогда не знала названия.

Я открыла глаза.

И глаза эти были не мои.

Небо надо мной было чужое. Слишком высокое, слишком чистое, без единой нитки проводов, без белого следа от самолёта, без того грязноватого городского зарева, к которому я притерпелась за полвека. Просто синь, глубокая и холодная, и в ней покачивались верхушки огромных, каких-то нездешних сосен.