Книга Баба Нюра против каменного века, страница 11 – Женечка Тимошкина

И впервые за эти страшные дни я поверила по-настоящему, что мы и впрямь прорвёмся. Раз есть огонь, будет и всё остальное. Огонь всему голова.

Дни пошли за днями, и огонь стал сердцем нашего дома. Я научилась его беречь: на ночь загребала угли в золу, и к утру они тлели, оживая от первой же горсти бересты, так что добывать пламя лучком мне больше не пришлось. У огня всё переменилось. Те же корневища рогоза, печённые в горячей золе, оказались не чета сырым, мягкие, сладковатые, почти как картоха. Я пекла их каждый вечер, и Ванька наедался горячего и засыпал сытый, чего, видать, не знавал отродясь. Дымок отъедался, обживал чёрной разбойничьей мордой нашу пещеру, рана на боку затягивалась. Жильё наше понемногу обрастало теплом, дымом и тремя дыханиями.

Только одними корешками да первой зеленью, что лезла теперь по прогалинам, сыт не будешь. Я это видела по Ваньке. Мальчишка отъелся было на горячем, а потом снова сделался вялый, тонкий, кожа да кости. Растущему телу нужно мясо. И мне нужно, чтоб не свалиться, ведь на мне теперь двое. И котёнку молоко да мясо нужны, а где их взять. Без мяса, без жира нам было не дотянуть не то что до зимы, а и до середины лета.

А вот тут начиналась моя беда. Огонь, корешки, варево, это я умела или могла припомнить. А охоту нет. Не охотилась я отродясь. Была я городская да детдомовская, мясо мне всю жизнь доставалось из магазина либо с рынка, обмытое да обрубленное. Гоняться с голыми руками за зверем, который и бегает быстрей, и видит зорче, да сам зубаст, дело не моё, тут я была что дитя малое. На тех роликах, конечно, ловкие мужики и петли вязали, и ямы рыли, и я смотрела, и вроде запомнила. Да одно дело смотреть из тёплой постели, а другое поставить так, чтоб зверь и впрямь попался. Силков-то я навязала из надёрганного лыка да полосок ремня, а куда их ставить, ума не доложу. Лес большой, а зверь не дурак, по гостям не ходит.

И тут мне открылось, что в дому моём есть охотник посмышлёней меня.

Сидела я на пороге, вертела в руках кривой свой силок и горевала вслух, как привыкла, сама с собой. А Ванька, что молча наблюдал, вдруг поднялся, подёргал меня за рукав и поманил. Я пошла. Он привёл меня в ельник, где под кустами в траве пряталась чуть заметная тропка, утоптанная мелкими лапами, присел над ней и потыкал пальцем в круглый помёт, в примятую траву, в раздвоенный следок на сырой земле. Потом сложил ладошки, прижал к голове, как уши, и поскакал на корточках, смешно, по-заячьи. Я обомлела. Дитя, что и говорить не умело, объясняло мне, неучу, где ходит зверь и какой.

Он же тут вырос. Он этот лес знал, как я знала свою московскую кухню. Что для меня было дикой чащобой, для него было домом, где всякая тропка, всякий след, всякая ягода имели имя и смысл, пусть и без слов. Я сгребла его, чумазого, в охапку и чмокнула в макушку, чему он удивился и закаменел, не зная, что с этим делать. Видать, не целовали его прежде.

— Ах ты ж умница моя, — сказала я. — Покажешь бабке, где петли ставить? Ты гляди, какой у нас следопыт.

Дальше мы охотились вместе, и был из нас толк. Ванька водил меня по тропкам и переходам, каких я век бы не сыскала, тыкал, где зверь ходит чаще, а я приноравливалась ставить. Не сразу заладилось, что говорить. Первые силки зверь обходил, иные срывал, в иных я сама что-то не так слаживала, петля не затягивалась. Я бранилась, переделывала, училась. Ванька серьёзно следил за моими руками и, бывало, мотал головой, не туда, мол, и показывал, как лучше, ниже, у самой земли, где трава гуще. Учились друг у друга без единого слова, я его науке, он моим рукам.