Книга Баба Нюра против каменного века, страница 13 – Женечка Тимошкина

А чтоб сложить печь, чтоб связать камни и вывести над огнём колпак, нужна глина. Без глины никак. И тут я вспомнила про обрыв у ручья, мимо которого хаживала по воду. Пошла, копнула острым камнем сырой бок берега, и под дёрном, под песком, открылась она. Глина. Жирная, плотная, серо-бурая. Я взяла комок, помяла в пальцах, скатала колбаской, согнула. Не крошится, тянется, держит. Хорошая глина, гончарная. Я аж засмеялась там, на берегу, одна. Потому что это была не просто печка. Это были горшки, миски, всё, чего нам так не хватало. Целое богатство лежало в сыром этом берегу и ждало рук.

Натаскали мы глины. Натаскали и камня, плоского, какой я выбирала по руке. Ванька таскал что помельче, серьёзный, сопел, пыхтел, гордился делом. Дни напролёт я лепила, как в детстве лепят из грязи, только всерьёз. Сложила из камня в углу, под самой щелью, короб, топку, бережно промазала глиной все зазоры меж камней, чтоб не сквозило где не надо, а тянуло только вверх. Над топкой свела колпак, дымосборник, оплела прутья ивняком и обмазала глиной потолще, выведя горло к самой трещине в своде. Чтоб весь дым, какой родится, собирался под колпаком и уходил в щель, на волю.

Слепила, обрадовалась, дала подсохнуть. И наутро ахнула. Глина, подсыхая, вся потрескалась, пошла паутиной, кое-где отвалилась пластами. Села я перед своей печкой и пригорюнилась. А после припомнила, как на том же ролике гончар толковал: чистая глина сохнет неровно и трескается, в неё надо подмешивать. Песку, толчёного камня, чего пожёстче, чтоб держала и не рвалась. Отощить глину, по-гончарному. Надрала я песку на том же ручье, натолкла камнем старого сухого черепка, размяла всё с глиной заново, до ровного теста. И обмазала печь по второму разу, этим, отощённым. Эта легла и встала, не трескаясь.

Сушила я её долго, не день и не два, не давая над ней большого огня раньше срока, чтоб не лопнула. А как просохла, затопила понемногу, со страхом, как первый блин пекут. Сунула в топку огонь, подложила щепы. И замерла, глядя вверх.

Дым потёк не в пещеру. Дым собрался под колпаком, поискал, потолкался и потянулся струёй в щель, вверх, в гору, на волю. Тяга взяла. Я подбросила ещё, дым повалил гуще, и весь, до ниточки, уходил в дымоход. А в пещере осталось чисто. Дышалось легко, и только тёплый, ровный жар шёл от каменных боков печи, грел, не выедая глаз.

Я стояла перед своей кривой, корявой, в подтёках, первой в этом мире печью и была горда так, как, кажется, не гордилась ни одним делом за всю свою долгую жизнь. Тётя Глаша, поглядела б ты на свою Нюрку.

Ванька грел о тёплый бок ладошки, прижимался к нагретой глине щекой, жмурился. Дымок забрался на печь, в самый тёплый угол, свернулся и заурчал, признав по-кошачьи, что вот это и есть в доме главное место. В пещере стало тепло и чисто, и впервые запахла она не сыростью и не гарью, а домом, печёным теплом, как пахло когда-то у тёти Глаши.

А у меня уже чесались руки. Раз есть печь, раз держит жар, значит, можно обжечь и горшки, и вот тогда заживём по-настоящему, с варевом, с похлёбкой, с горячим. И ещё одна дума сверлила, хозяйская. Лето не вечно. Тепло обманчиво, а зима в этих горах, чую, будет лютая. Печь топить, дом греть всю долгую зиму, это сколько ж дров надо. Гору дров. И готовить их пора уже теперь, загодя, по холодку. Вот в этом деле я толк знала. Дрова на зиму всякая деревенская баба умеет припасать, тут меня учить не надо.