Книга Баба Нюра против каменного века, страница 55 – Женечка Тимошкина

А про бабку, кстати, и пора уж сказать. Звала я себя так весь свой сказ, по привычке, по нутру, и ты, верно, так меня и видела всё это время: старуха старухой. А оно ведь не так. Снаружи-то я была не бабка. Совсем не бабка.

Я и сама про то забывала, до того привыкла за девяносто лет к старому своему отражению. А наклонюсь, бывало, над водой испить, и обомлею: глядит на меня из воды молодая баба. Каштановая коса, глаза зелёные, лицо гладкое, стать прямая, ладная. Та, что дала мне богиня при попадании: юное тело, а душу да память оставила мои, старые. И выходило диво дивное. Внутри мне девяносто, я войну помню, и детдом, и всю свою долгую одинокую жизнь, и старость свою всю, а снаружи — девка на загляденье, кровь с молоком, в самой поре.

Племя моё, понятно, никакой старухи во мне не видело и видеть не могло. Видели молодую ведунью, сильную, красивую, мудрую не по летам, а лета-то были ого-го. И выходила от этого порой путаница смешная и неловкая. Я-то про себя «старая дура» да «бабка», а на меня молодые парни заглядывались, покуда не получали по шее. Тьфу, срам.

А пуще всех заглядывался Рарог. И вот тут-то, в этой моей путанице, и пряталась вся моя беда. Будь я и впрямь старуха, я б на его взгляды и ухом не повела: что старухе до мужичьих гляделок. Да я была не старуха. Тело моё было молодо, и кровь в нём играла по-молодому, и от его жёлтых глаз, от жара его, от того, как он на меня смотрел, бросало меня в дрожь, самую что ни на есть девичью, постыдную. И я с той дрожью воевала, как с врагом: злилась, фыркала, гнала от себя.

Раз подсел он ко мне у огня, близко, и сказал тихо, своим низким голосом, на моём же языке:

— Ты всё зовёшь себя старой. Зачем. Я гляжу на тебя и старой не вижу. Вижу сильную. Красивую. Живую. Зачем ты прячешься за это слово.

Я аж задохнулась. В самую точку попал, дикарь.

— Оттого, — говорю, а голос не слушается, — что я и есть старая, Рарог. Вот тут, — стукнула себя в грудь, — старая, как мир. Это богиня тело молодое дала, а душа моя своё отжила.

— Душа, — сказал он и качнул головой, не поняв, а может, поняв по-своему. — Душа у тебя не старая. Душа у тебя как огонь. Я такую душу всю жизнь искал.

И поглядел так, что я встала да ушла, от греха подальше. Потому что ещё чуть — и не устояла бы. А не время было. Война на носу. Да и боязно. Девяносто лет одна-одинёшенька прожила, ни разу не любленная, а тут на тебе, под самый конец, в чужом молодом теле.

Так и жили мы то последнее мирное лето: племя училось, дар острился, стена стояла, а меж мной и Рарогом всё туже натягивалась струна, и оба мы знали, что вот-вот лопнет. Да только не дала ей лопнуть война. Война пришла раньше.

Рарог и сам не заметил, как это с ним сделалось.

Он шёл сюда вождём, сильнейшим из сильных, шёл взять своё: бабу, что сильнее Голодной, и меченое дитя, величайшую диковину на земле. Он привык брать. Захотел — взял, и весь сказ. А вышло иначе. Вышло так, что это его взяли.

Он, перед кем стелились племена, носил теперь дрова. Таскал воду. Рыл, по её слову, отхожие ямы, потел и злился, а рыл. Вытирал ноги у порога, как она велела. Мыл руки. И не понимал сам, отчего терпит всё это от тщедушной с виду бабы, которую мог бы спалить одним взглядом, а вместо того ходит за ней как телок и делает, что велено. Спалить? Да он скорее себя бы спалил.