Книга Баба Нюра против каменного века, страница 52 – Женечка Тимошкина

Я всё говорю: десятка моя, десятка. А ведь это не десять рук с огнём да водой. Это десять живых душ, и у всякой за плечами своя беда, и каждую я выходила, как выхаживала когда-то детдомовских. Расскажу про них, не то выйдет, будто воевали за меня безымянные кулаки, а не люди. Люди это были. Самые мои.

Первой назову Зорьку. Ту самую забитую молодуху, что у меня в бане расцвела. Оказалась она не простой бабой, а меченой, огневичкой, да какой сильной. А забитой была оттого, что досталось ей с лихвой. Родилась она с меткой в чужом дальнем племени, и снесли её, малую, на камень, Голодной, как водится. Да Рарог в ту пору проходил теми местами, увидал, выкупил за шкуры, увёл к себе. Так и выросла она при его племени, спасённая, да пугливая: кто раз на камне полежал, тот весь век озирается. Дар свой прятала, боялась, стыдилась, и сама себя стыдилась, и ходила тенью. А как взяла я её в оборот, и в бане отмыла, и косу заплела, и дар на метод поставила, так и проснулась в ней не только сила, а и сама она. Гляжу, и огонь её слушается, ладный, точный, и сама она из тени обернулась в бабу-огонь: рыжая, румяная, бойкая, глаза горят. Краше всех у меня плясала на праздник, и в бою была первой. Кто б в той забитой замухрышке такое разглядел. А я разглядела. На то и ведунья.

А как расцвела Зорька, тут же сыскался и тот, кому она глаза застила. Уголёк. Молодой огневик, задира, гордец, из тех, что силу свою казать любят. Бывало, пыхнет огнём на потеху девкам, спалит шест, и доволен, петух петухом. Я его за это гоняла: не балуй, говорю, даром, не на потеху он. Злился, а слушался. И вот этот Уголёк, как увидал расцветшую Зорьку, так и присох. Стали они на ученьях друг перед дружкой искрить, и в прямом смысле, и в каком хочешь. Он перед ней удаль кажет, она нос воротит, он пуще, она пуще. Сцепятся огнём, аж жарко рядом стоять, а у самих глаза не злые, а смешливые. Я глядела на эти их искры и помалкивала, посмеивалась. Огонь к огню тянется, дело молодое. Чему быть, того не миновать.

А была у меня в десятке и баба совсем иного склада. Студёна. Немолодая уже, тихая, твёрдая, с даром льда и воды. Эту я уважала особо, потому что несла она такое, что иной бы и не выжил. Своих детей, двоих, у неё на глазах снесли Голодной, своё же племя, в голодный год, по слову шамана. А её, мать, не пустили, держали. С той поры окаменела Студёна, застыла вся, и снаружи была что лёд: холодна, молчалива, не подступись. А внутри-то материнское никуда не делось, только заморозило его горе. И как пришла она ко мне, как увидала, что тут детей не на камень кладут, а растят, так и оттаяла помаленьку. Стала брать под крыло сирот да подкидышей, ничьих, каких в таком пёстром народе всегда хватало. Их у неё под боком вечно копошилась стайка, и она их грела, кормила, ледяная моя Студёна, отогревала на них своё замёрзшее сердце. А дар её был страшен в бою: тихий, точный, смертельный, как сама стужа. Лёд зря не плещет.

Был у меня Глыба, про того я уж сказывала: добрый увалень, земляной, что камень ворочал, как перину, а мухи не обидел. Стену он мне и сложил. А при Глыбе ходил Кремень, тоже земляной, да другой совсем: сухой, угрюмый, слова не вытянешь. Зато руки золотые. Это он у меня обсидиан колол, тот, что с огнедышащей горы, и выходили у него ножи да наконечники такие, что любо-дорого. Сидел целыми днями, колол камень, и был тем счастлив. Мастер. Таких мало, да дороги они на вес золота.