Книга Баба Нюра против каменного века, страница 50 – Женечка Тимошкина

А пуще всех удивил меня Ванька. Дитя, а схватывал быстрей взрослых, и дар воды-льда у него к той поре окреп. Свил он из ручья водяной хлыст, тонкий, звонкий, и так им защёлкал, рассекая лозу на лету, что мужики ахнули. А то намораживал из воздуха ледяные иглы, острые, как обсидиан, и бил ими в цель роем. Мой стылый найдёныш, которого свои на смерть снесли за этот самый холод, оборачивал теперь свой холод в грозное оружие, играючи, с весёлым азартом. И я глядела на него и думала: вот тебе и проклятье. Обернулось спасением. Всё, как у людей.

Глыба мой земляной наловчился швырять камни прицельно, как из пращи, да разверзать под ногой врага яму в единый миг. Иные ставили стену воды, гасили чужой огонь, выхватывали из земли каменные колья. Всякий своё, а все вместе — сила страшная.

Десяток. Всего десяток обученных. А в том диком веке, где воюют дубьём да числом, десяток таких стоил целого войска. Один огненный шар рассеет толпу, один водяной хлыст уложит ряд, одна разверстая под ногами яма проглотит отряд. Я понимала, что мы куём, и сама порой пугалась. Но Грым шёл к нам с ордой, а орду дубьём не остановишь. Стало быть, ковать.

Одно держала я крепко и им вдалбливала: сила эта не бездонна. Метнул шар — выдохся, нужен роздых. Десяток наш не чудо-богатыри, а живые люди, и беречь их, и подпирать стеной, числом, головой. Магией войну не выиграешь, магией её можно лишь переломить. Воюют не дары, воюют люди.

Так и крепло моё пёстрое племя не по дням. Стена стояла, дар острился, десяток мой бил без промаха. К войне мы готовились на совесть. Оставалось добыть последнее, без чего ни острого оружия, ни надёжного убежища: чёрное стекло из огнедышащей горы. За ним и снарядились.

А как стала война маячить всё ближе, поняла я, что одним кремнём да дубьём нам не отбиться. Кремнёвый нож хорош, да обсидиановый лучше: чёрное вулканическое стекло, что острее всякого камня. Лезвие из него выходит бритвенное, страшное. Для войны самое то: и наконечники, и ножи, и в остроги, и в копья. Да только обсидиан на дороге не валяется. Родится он один в огнедышащих горах, где земля своё нутро наружу выворачивает. И за тем стеклом надо было идти, к самому пеклу.

Снарядила я вылазку. Взяла народ покрепче, носильщиков, взяла Рарога, куда ж без него, да Глыбу-земляного, что чует камень, где что лежит, и двинули мы к той горе, что дымила за дальним хребтом, будто кто там печь топил день и ночь.

Чем ближе подходили, тем чуднее и страшнее делалось кругом. Лес поредел, отступил, пошла земля голая, серая, обожжённая. Под ногой стало тепло, потом и горячо, закурился из трещин дымок, и запахло так, что нос воротило, серой, тухлым яйцом, преисподней. Птица не пела. Зверь не бегал. Мёртвое было место, нелюдское. А впереди подымалась она, гора, чёрная, дымная, и из маковки её тянулся в небо столб дыма, и что-то в нутре её ворочалось, гудело, как зверь во сне.

Народ мой оробел, и я, чего скрывать, тоже. А вот Рарог шёл, как зачарованный. Огневик, дитя огня, он к этому пеклу тянулся, чуял в нём родное. Положил руку на горячий камень, и метка его занялась в ответ, ровно, тепло, будто здоровались гора да человек, два огня.

— Гляди, баба, — сказал он тихо. — Тут он живёт. Большой огонь, отец всякому малому.