Книга Баба Нюра против каменного века, страница 71 – Женечка Тимошкина

Падали и мои. Не всё гладко, не за так. То копьё долетит, то камень, то прорвётся какой через верх, и завяжется свалка, и недосчитаемся после кого-то из наших. Война, она не игрушка, она кровь, и своя, и чужая. Хоронить нам после было кого. Но мы стояли. Стояли у своей стены, за свой народ, за тёплую гору, где сидели наши малые, и не было нам пути назад, и оттого бились мы насмерть.

А под вечер первого дня орда подалась разом, всей тьмой, на последний навал. И качнулась наша стена. И в одном месте, где полегли мои, где выдохлись маги, перевалили они через верх, прорвались, и хлынули внутрь, за стену, в наше горло, и завязалась там сеча врукопашную, страшная, лицом к лицу, и заорал народ, и запахло концом.

И в тот прорыв грудью кинулся Бугай. С мужиками своими, с теми самыми, и бились они так, что любо и страшно: за дом, за баб, за детей, за то самое прощение, что я им дала. Заткнули собой брешь, удержали, и многие там и легли, искупая зимнюю свою дурь честной смертью. Бугай вынес, весь в крови, не своей и своей, а не отступил ни на шаг. Тот, кого я чуть не выгнала, стену мне в тот час и спас.

И тогда поднялся Рарог во весь свой рост над схваткой. Я увидала, как наливается он огнём, весь, как разгорается метка его во всё лицо, и понял он, видать, что пришёл тот час, про который пророчил ему слепой Зор. Огонь не умеет ждать. И Рарог ждать не стал.

Он шагнул со стены прямо в гущу прорвавшейся орды.

А что было дальше, я не забуду, покуда жива. В тот вечер, в том огне, и решилось всё: и наша судьба, и Рарогова, и моя. Там и кость, и пламя сошлись наконец лицом к лицу.

От автора. Ждёте продолжения? Добавьте книгу в библиотеку, чтоб не потерять, и киньте звёздочку. А в комментариях расскажите, за кого уже болеете. Женечка.

Рарог шагнул со стены в гущу прорвавшейся орды, и стало вокруг него пекло. Жёг он их, валил, столбом огня, шаром за шаром, да и его силе был предел, а орде не было конца. Облепили они его, как муравьи слона, и стала меркнуть его метка, и поняла я, что сейчас не станет и Рарога моего. А следом и всех нас.

Закричала я не своим голосом, и в том крике была вся моя мольба к той, что меня сюда забросила: мать-богиня, не дай! Спаси своих!

И богиня услыхала. Второй раз за всё услыхала.

Опустилась на долину ночь, ранняя, нездешняя, будто кто погасил солнце среди боя. И из той тьмы, с гор, из чащи, хлынуло на орду чёрное. Без счёта. Огромные чёрные кошки, с телёнка ростом, с глазами, как жёлтые угли, бесшумные, страшные, полились с круч лавиной и обрушились на орду сзади, с боков, отовсюду. Дети ночи. Те самые, чьим именем дикари пугали детей, священные звери доброй ночной богини. Пришли. Целая стая, тьма-тьмущая, и пошли рвать орду, и заметались дикари, и обуял их ужас, неземной, святой: на них шла сама ночь, сама богиня, в зубах и когтях.

А впереди той стаи шёл наш Дымок. И поняла я тогда, отчего они пришли. За ним. За своим. Помнишь котёнка, полудохлого, что я отбила у собак в первую весну, выходила, не чая, что выживет? Он же был из них. Дитя ночи. И не забыли того ни богиня, ни звериный его род. Пришли отдать долг. За одного спасённого котёнка — целой стаей, в самый чёрный наш час. Вот тебе и «не делай добра». Делай. Оно сторицей возвращается, да в такую минуту, когда уж и не ждёшь.