Книга Баба Нюра против каменного века, страница 73 – Женечка Тимошкина

Но мы выстояли. Отбили. И порешилось на той стене, чьей правде стоять на земле. Не Голодной. Жизни. Стояла я на рассвете на своей стене, над отбитой долиной, измученная, в крови, а рядом стоял Рарог, живой, и чёрная его Кошка, и Ванька, и Дымок, и весь мой народ, спасённый. И поняла я: всё. Кончилась война. Кончилось то, ради чего, может, меня сюда и звали. Защитить. Вырастить. Уберечь.

А кругом, меж усталых наших, меж меченых, бродили, обнюхивались, устраивались на новом месте чёрные Дети ночи, пришедшие к нам насовсем, и тёрлись о хозяев, и жмурились жёлтыми глазами. Пришли отдать долг за одного котёнка — а остались семьёй. Богиня знала, что делала. Она всегда знала.

От автора. Пишу для вас с душой, и мне очень важно знать, что читается. Звёздочка и пара слов внизу, и я счастлива. Обнимаю.

Победа победой, а первое, что мы делали после той страшной ночи, — хоронили своих.

Много нас полегло на той стене. Молодые всё, крепкие, что год назад были дикарями, а умерли людьми, за свой дом, за свой народ, за тёплую гору, где сидели их дети. Копали мы общую могилу, клали их рядком, и весь народ стоял молча, и я стояла, старая, что схоронила на своём веку без счёта, и в войну, и в детдоме, а всё одно сердце рвалось. Сказала я над ними простое, что знала: спите, родимые. Не зря легли. Через вас живём. И землёй прикрыли. А после, как водится у меня, помянули добром и стали жить дальше, потому что мёртвых слезами не подымешь, а живых кормить надо.

А как схоронили своих, пошли мы всем народом к тому камню.

К жертвенному. К проклятому. К тому самому, плоскому, в бурых вековых подтёках, с которого началась вся моя здешняя жизнь, где нашла я стылого Ваньку, куда Костень гнал стадо на убой. Стоял он, чёрный алтарь Голодной, поил её кровью тыщу лет. Пришла пора ему пасть.

Глыба мой со своими, маги земли, навалились даром, и затрещал камень, и пошёл трещинами. А после подошёл Ванька. Тот, кого на этом самом камне когда-то оставили умирать. Подошёл, положил ладони, и ударил своим даром, льдом да водой, и довершил. И разлетелся проклятый камень, осыпался прахом, и не стало капища Голодной. А на том месте, где он стоял, где лилась кровь, я велела насыпать доброй земли и посадить дерево. Чтоб где была смерть, встала жизнь. Чтоб росло.

И вот тут, как осыпался камень прахом, случилось то, чего я не ждала и не забуду никогда.

Замерло всё. Стих ветер, смолкли птицы, и народ мой застыл, кто где стоял, будто заснул стоя. А на месте разбитого камня поднялся свет. Не солнечный, а мягкий, серебряный, лунный, хоть и стоял белый день. И из того света выступила Она.

Я узнала её сразу, хоть и видела впервые. Тот самый голос, что позвал меня тогда, при смерти, на той далёкой земле: вставай, дочка. Она. Богиня. Высокая, без лет, и старая, и юная разом, в волосах её цвели травы, и глаза были зелёные, как мои, и веяло от неё теплом, ростом, жизнью, материнством таким огромным, что моё, бабкино, рядом с ним было что лучина рядом с солнцем. Богиня жизни. Та, что светит ночью и растит живое.

А далеко за её спиной, во тьме, что отступала, корчилось, отползало иное. Огромное, тощее, голодное, с разверстой пастью, что так и не насытилась. Голодная. Мора. Битая, отброшенная, отползала она в свою тьму, шипя от вечного голода, ибо не дали мы ей её жертвы, и нечем ей стало кормиться на этой земле, где встала жизнь. Уходила смерть. Оставалась жизнь.