Книга Горькая рябина, страница 31 – Василий Оглоблин

— Чего же он не крестился, если молился?

— Дурак, руки-то у него были на пояснице, связанные.

— И верно, связанные.

— Хоть бы слово одно вымолвил. Молча умер.

— Чего же его Бог не спас от петли, если он в него верил?

— А это, братец, еще неведомо, может и спас от тех мук и страданий, через которые предстоит пройти нам.

— А ведь и это верно. И жизни рад не будешь, а Бог смерти не пошлет.

Долго молчали, задумались каждый о своем.

— Ну чо ребята, помянем Феофилакта его же табачком, налетай, сыпану всем на добрую закрутку. Федя ее не курил, то весь табак на фронте отдавал мне, у меня махорочки запасец есть.

К земляку Феофилакта потянулись руки, и он каждому отсыпал на цыгарку отменной черкасской махорки. Наступал новый день пятого декабря сорок первого трижды проклятого года. Но о разгроме фашистских полчищ под Москвой они еще ничего не знали. В щели свистал ветер, досчатые стены подрагивали под порывами ветра. Над землей нависла глухая холодная ночь. Николай Радченко тоже пожелавший помянуть почти незнакомого ему казненного сибиряка, но с которым он прожил вместе один день, тоже скрутил себе непослушными пальцами толстую цигарку, прикурил от уголька и в первый раз в жизни глубоко затянулся, закашлял, голова закружилась, сильно затошнило и из глаз потекли крупные слезы. Еле-еле отдышавшись он отдал цигарку земляку, достал из кармана совсем небольшой огрызок новенького кожаного курсантского ремня и скрипя зубами стал дожевывать его. С этим кусочком ремня он дожевал последние крохи того, что еще связывало его с недавним, но таким бесконечно далеким прошлым.

XI

Тот зимний вечер пятого декабря, оставшийся в памяти Марины на всю жизнь, был красив какой-то необыкновенной торжественной красотой. После обильного снегопада, шедшего всю ночь и все утро деревья в саду стояли опущенные словно усыпанные нежным лебединым пухом, словно накинули на себя дорогие соболиные меха и отливали в лучах солнц серебряным и бриллиантовым блеском. Было так тихо, что слышен был хруст снега под ногами случайного прохожего, скрип ворота криницы на отшибе их усадьбы, звук обломившейся под тяжестью снега ветки. День тихо и незаметно увял. Сгущались голубые сумерки. Марина сидела у окна и читала, часто бросая на пустынную улицу быстрые и тревожные взгляды. Последние дни смутная тревога, предчувствие какой-то непоправимой беды, большого несчастья не покидали ее, хотя, казалось, ничто не предвещало эту беду. Вот и их шумный совсем недавно городок с яркоцветными и многоголосым базаром, с селянскими арбами, запряженными лениво жующими волами, обилием хуторян на майдане около церкви опустел, словно вымер, словно она живет в кладбищенской хате, а вокруг одни могилы и кресты, кресты. И от этого ощущения вымершей жизни Марине становилось жутко и тревожно.

Сумерки совсем сгустились. За окнами стало темно. Марина зажгла лампу и пересела от окна к столу, раскрыла книгу, но взгляд ее был устремлен не на раскрытые страницы: а мимо лампы в полутемный угол и на темные окна. Она с все нарастающим нетерпением ожидала Вилли, Васю, свою первую страстную любовь, такую пылкую и нежную, какой может полюбить только дочь юга в свои девятнадцать лет: вся порыв, вся огонь, вся нежность, вся томление и грусть, вся тревога и страх. За окнами зафыркал мотоцикл, чихнул и умолк. Марина вся встрепенулась.