Книга Горькая рябина, страница 33 – Василий Оглоблин

Марина обовала его, вся вспыхнув.

— У меня нет никакого жениха.

— Как, то есть нет? Ваша мама, наша уважаемая Екатерина Павловна говорила, что вы обручены с этим Николаем Радченко и если бы не война, то стали бы уже его женой.

— Нет! Нет! Нет! Все это неправда, неправда, неправда. Мы не обручены. Я никогда не буду его женой. Никогда! Мама просто как любая мать хранила меня, спасала.

— Спасала от кого? От меня? От фашиста, душегуба, бандита, завоевателя?

— От вас, – смущенно улыбнулась Марина.

— Я, Марина, не фашист и не соблазнитель прехорошеньких украинских девушек. Я честный и воспитанный человек. Так вы не любите его?

— Конечно нет. Были просто друзьями детства, вместе росли, вместе учились, он же сосед наш. Вон за тыном хата тетки Ганны, его матери. Отцы дружили.

— И только?

— И только. А любовь…

— И никого не любите?

— А это мой секрет. Может же девушка иметь свой небольшой секрет?

— Милая пани Марина, видите, у меня от вас нет секретов. я весь перед перед вами и говарю вам то, что думаю, что я не фашист, что я ненавику и глубоко презираю Гитлера, что я любою Россию, ее народ, ее великих писателей и самую великую в мире литературу, что я, наконец, люблю вас, пани Марина, люблю первой секунды, как увидел вас. и знаю и верю, что это не просто вспыхнувшая в молодом мужчине страсть к красивой девушке, не флирт, не влюбленность, а любовь, дарованная мне Богом, что это мя судьба.

— Милый, единственный мой, это правда?

— Да, пани Марина, это правда. Клянусь моей матерью.

Несколько мгновений длилось молчание. Они смотрели в глаза друг другу взглядами полными любви и нежности. Марина бросилась к нему на грудь, обвила шею еще холодную после мороза белыми обнаженными до плеч руками, вся жаркая, трепещущия и губы их слились в обоюдножелаемом, обоюд нослитном, несказанно сладком, первом в жизни поцелуе, долгом и блаженном попелуе двух любящих сердец.

— Вилли, Вася, люблю, безумно люблю, всю жизнь буду любить, что бы с нами не случилось.

В Дверь заглянула мать.

— Ой, лышенько!..

— Мама, Коля Радченко в лагере на кирпичном заводе и Вилли обещал спасти его. Правда ведь, Вилли?

— Да, Екатерина Павловна, его можно спасти. Гауляйтер Украины дал приказ пленных украинцев отпускать из лагерей, если за ним придут их родители. И я постараюсь освободить вашего соседа. Но, уважаемая Екатерина Павловна, свадьбы Марины и Николая, о которой вы говорили не будет.

— О, лышенько! 0 Матер Божья!

— Будет другая свадьба. На Мариночке женюсь я. Мы любим друг друга.

— Матер Божья, заступница наша! Я и то бачу.

— Да, да, мы обвенчаемся с Мариной в церкви. И никто и ничто не может, не имеет права помещать нашей любви, ни война, ни Гитлер, ни Сталин, ни сам черт.

— Про нечистого-то на ночь глядя не надо бы, – открещивалась Екатерина Павловна, – хай ему лыхо.

— Извините, сорвалось нечаянно с языка. Я уже написал своей маме, и она благословила меня. Благословите и вы.

— О горюшко мое! Так у вас же и вера, мабуть, другая. Как же батюшка обвенчает вас?

— Все, дорогая моя, уладим, лишь бы вы не противились.

— Да я что, разве я враг своему дитяти? Только как-то оно все нежданно, негаданно как снег на голову в петровки. И вера у нас иная и язык не наш.

— Разве я с вами на другом языке говорю? А вера? Если по церковным законам священник не может нас обвенчать из-за различия вероисповедании, то я ради нашей любви готов поменять веру, принять православие. Вера в моей жизни особенно большой роли не играет, для меня важнее наука. Если выживу в этой страшной войне. У настоящей, большой любви, Екатерина Павловна, окрыляющей человека, делающей его почти божеством, и вера одна, вера в единение, слияние двух душ, и язык один – язык сердца. А в сердце все источники жизни.