Книга Горькая рябина, страница 34 – Василий Оглоблин

— Это по-ученому так говорят, а в жизни все бывает проще и страшнее.

Много горюшка и несчастий принесет вам, детки мои, ваша любовь, ох, как много, у меня и зараз, как подумаю об этом, сердце обмирает.

— Да какое же горюшко? – заметно бледнея, посмотрел в глаза матери Вилли, – война, конечно, идет, меня могут отправить на фронт, могут убить в конце концов, но ведь жизнь и в войну не останавливается, жизнь идет и у нее свои законы: люди любят, рождаются дети, осень сменяется зимой, зима – весной.

— А что вы будете делать, когда наши вернутся?

Вилли фон Вайс вздрогнул. Это слово "наши" так просто произнесенное матерью Марины повергло его в смятение, он на несколько мгновений растерялся.

— Ваши? – растерянно и раздраженно в то же время повторил он. – Вы думаете, что они вернутся сюда, в Хорол, на Украину?

— А то как же? Незваные гости подолгу не гостят. Вам-то что, вы сели в машину и укатили. А Марина? А я?

— Ну, во-первых, если это и случится, то не завтра, не послезавтра, не скоро, не раньше, чем через год, два, три, у фюрера пушечного мяса много, у Сталина – тоже. И воевать они будут еще долго. А во-вторых, если возникнет необходимость – я отправлю свою жену с денщиком на мою прекрасную родину, к маме, в тихий живописный городок Альтенар.

— Нет, Васенька, я с родной земли никуда не поеду, будь, что будет, но родину я не покину.

— А вы сказали "да какое же горюшко?" Вот оно первое. Вам невозможно оставаться тут, ей невозможно поехать с вами ваш райский городок. А потом еще столько всего будет! Горе, великое горе принесет вам ваша безвременная любовь.

— Ах, дорогая Екатерина Павловна, не смущайте ни меня, ни себя, ни свою дочь. Лучше вспомните, как и в какое время в первый раз полюбили вы и чем вы отвечали на властные зоны своего юного сердца? Диктовал ли вам ваши поступки ваш разум?

— Ой, лишенько! И то правда. Тоже война была, а юность свое брала. Мы ведь не украинцы, мы ведь белоруссы. Это злая доляка прагнала нас сюда. А тогда мы в селе жили. Снаряды бьют по селу, хаты горят, а мы сидим с Миколой под копицею, месяцем молодым любуемся, а он колышет меня на руках как дитину малую и поет тихо так, ласково:

Ты ж не лякайся, що ниженьки босые

Смочишь в холодну росу,

Я ж тебе, вирную, ак до хатиноньки

Сам на руках виднесу…

Песня есть у нас такая "Ничь яка мисячна, ведрена, зоряна, ясно хочь голки сбирай…" Убаюкает меня Микола и на руках отнесет аж до хаты, поцелуемся и простимся. И аж хмельные оба словно горилки выпили. Было, было. И война лютая была и любовь была. А как же на земле жить и не лоюбить? И недавно все было и давным-давно. И Мариночка вот уже невеста, и Микола кто знает где, может быть и живого-то уже нет, моет обмывает его белые косточки холодный осенний дождь, снега постлали холодную постель и убаюкивает черноусого красавца колыбельной песней вьюга.

Она всплакнула, вытерла углами хустки слезы, улыбнулась вымученной улыбкой и махнув рукой, пошла к двери.

— Пойду к куме Ганне загляну, весточку ей о сыночке отнесу вот порадуется, вот порадуется. Сердце ее одинокое, окаменелое в горе хоть немного отогрею, а вы уж тут сами хозяйничайте, Мариночка, вечерю сготовь, Бог с вами, детки мои, любитесь, кохайтесь.

— Милая моя Марина, – говорил ей Вилли, когда они остались одни, нежно целуя ее шелковистый локон у виска, – вот мы и распахнули свои сердца. Теперь Вилли нужно серьезно подумать о свадьбе. Где у нас находится ближайшая церковь?