Книга Горькая рябина, страница 35 – Василий Оглоблин

— В Богодуховке, милый, это недалеко.

— Завтра же еду в Богодуховку и договариваюсь со священником.

XII

Ганна встретила соседку и куму (они с мужем Миколой крестили Николая) настороженно и враждебно, даже не пытаясь скрывать эту, враждебность за лицемерной и фальшивой ласковостью и радушием.

— Проходь, кума, проходь. Пришла поглядеть на мое убожество? Убога, убога стала кума Ганна, жебрачка, ни человика, ни сыночка, одна-одинешенька, как бодяг при пыльной дороге, всяк норовит осью зацепить и дегтем вымазать, кто ни проходит мимо – тот и пнет, и плюнет. Гляди, гляди на убожество мое, хата третий день не топлена, у меня ведь нет благодетелей и покровителей при новой власти, никто ни дров не привезет, ни харчей не подкинет как куме Катерине, что ни день, то тащат и тащат и, на машинах и на мотоциклах. Небось, как сыр в масле купаешься со своей дочкой-красавицей, и муки, бачила, привезли мешок, и кульки и коробки и аж ящики, а я не только вкус галушечек и вареников забыла, а и картоплю-то с капустой не каждый день вижу.

— Напрасно ты, кума Ганна, так на меня накинулась, зла я вам, вроде, никогда не делала и не делаю. Зачем же так?

— Бо бачу. Все бачу.

— И что же ты увидела дурного? Стоит на квартире офицер ихний из орст- комендатуры, так не у меня же одной стоят они, у многих. Я никого не приглашала. Посмотрели, что усадьба красивая и хата гарная, сад большой, вот и поставили, у меня позволения не спрашивали, не мирное время, война, оккупация, не скажешь, что я не желаю. Будь твоя хата побольше да поприглядней на вид и к тебе бы поставили.

— У меня дочки-красавицы нет.

— Марину не трогай, она тут ни при чем.

— И не говори, кума, пчела на репей не садится, а летит к липе и клеверу.

— И офицер-то наш человек благородный, вежливый, слова худого не сказал, да и видим-то мы его всего-навсего утром да вечером, как на службу свою уходит да как со службы приходит, сидит в своей комнате нишком. А дрова привез – так то к себе привез, чтобы спать в тепле.

— Хиба с Мариночкой-то под боком на мягкой бабушкиной перине замерз бы? – Грешно тебе, кума, так говорить. Моя Марина не уличная девка, не безбожница, не комсомолка какая-нибудь ветреная, а девушка верующая в Бога, благовоспитанная, строго себя блюдет.

— Так все даром и тащит вам фашист ваш? За красивые глазки?

— Себе тащит, не нам, ну, иной раз и нам чего подкинет по мелочи на бедность нашу.

— Бачу, бачу. Вот придут наши все вам отрыгнется, за все спросится. Посмотрю я как вы потом запоете со своей красуней.

— Ладно, прощевай пока. Приходила я к тебе, кума, не язык почесать и не упреки твои выслушивать, порадовать тебя, кума, хотела, весточку добрую тебе принесла, да уж, видно, в другой раз порадую, язык не поворачивается говорить с тобой, злая ты сильно стала, клятая, раньше не была такой. Прощай!

И Екатерина Павловна, накинув на голову шаль, решительно шагнула к двери.

— Постой, кума, погоди. Куда же ты? Так сразу и обиделась и все сразу к сердцу приняла. Клятая я стала, кума, клятая. Так ведь это все, кума, от пустоты вокруг, от дум неотвязных, от одиночества. Жизнь-то моя потеряла всякий резон, для чего живу – сама не знаю. Слезу утром с печи, встану посредине хаты, как помешанная, разведу руки в стороны и думаю, що я мени робиты треба? И не знаю. Вроде и делать-то нечего, можно опять на печку залезать. Право.