Книга Горькая рябина, страница 78 – Василий Оглоблин

— Спалили. Усэ сило погорило. Жоднои хаты не уцелило. И усих, хто не убег постриляли.

— Бачила я, як бигли з Будища у мисто, а хто у нас у сели зостался, у кого родичи е. Боже мий! Боже мий! Що робиться на билому свити. И що воно будэ, що будэ? Мабуть и нас попалять. Нимци уси в землю зарылись. Бачишь, скильки нор у гори понарыто. А мы – як на долони, хиба у ями сховаюсь…

Но Оксана уже плохо слушала любившую поговорить тетку, она уже порывалась скорее вернуться в отряд и рассказать Палехе обо всем увиденном. Она хотела было попросить у тетки какой-нибудь клочок бумаги и срисовать всю линию немецкой обороны, но вовремя одумалась: этого делать нельзя, у тетки может возникнуть подозрение. язык у нее, без костей, враз разнесет по всей Василице. Надо все запомнить: верхняя линия траншеи начинается у трехсотлетнего дуба, стоящего на отшибе у тропинка спуска в село. Палеха этот спуск знает, вторая линия посредине горы, третья у самой подошвы. Толково расскажу, то он все поймет.

— Ну, я, мабуть, и пиду, титочко.

— Да ты що? И не заночуешь? Злякалась, мабуть? До смертиньки злякалась? А? Не лякайся. Усэ у руци божией, вид своей судьбы никуды не сховаешься.

— Та ни, не злякалась я, а поспишаю до дому. Я и на одну хвылыночку забигла, бо по дорози, грих пройти мимо.

— Звиняй, Ксаночко, погодуваты нима чем, бо ще и грубу не топила. Змокнешь уся, дощь-то, дощь-то ни на хвылынку нэ зупиниться, лье и лье. А Днипро, глянь який похмурни, та сердитый, як у тому "Кобзари": "Реве та стогне Днипр широкий, сердитый витер завыва". Чуешь, як вин стогне?

— Чую, титко Параска, чую. То до побачення.

— До побачення, Ксаночко. Забигай колы.

— Добре… Вид Петра ничого немае?

— Нэма, голубонько, нема…

И съежившись, нырнула из теплой хаты под холодный декабрьский дождь, который сеялся и сеялся из низкого мутного неба. Черно-лиловые тучи неслись, казалось, прямо над головой, наползая одна на другую и рядом, праворуч ревел и стонал темный нахмуренный Днепр.

На закате солнца, промокшая до нитки, продрогшая до костей Оксана сидела в жарко натопленной штабной хате и рассказывала Палехе обо всем, что видела и слышала. Внимательно выслушав ее, Палеха похлопал ее по плечу.

— Молодец, Оксана, большое дело сделала. Теперь или отдыхай, продрогла вся. Вот что, выпей-ка горилки, сразу согреешься, от простуды горилка лучшее лекарство. А?

— В рот я ее не бозла отродясь, от одного запаха воротит.

— Выпей, а то можешь заболеть. Простудилась.

— А ну, лейте. Была не была.

4 выпив полстакана крепкой горилки сразу вся раскраснелась, повеселела, побежала пританцовывая в свою землянку и через десять минут уже спала как убитая.

Малочисленный и плохо вооруженный отряд Палехи выступил в глухую полночь. Впереди на Кауром ехал Палеха, посасывая трубку. За ним в кромешной тьме, хлюпая по сплошным лужам и нащупывая ногами место потверже и посуше, вразброд молча шли полторы сотни его хлопцев. Время от времени в разрывах между тучами мелькал и сразу исчезал тонкий серпик ущербного месяца. В эти мгновения Николай Радченко, шедший кряхтя от тяжести пулемета на плече вслед за Палехой, видел хвост Каурого и в нос ударял крепкий запах конского пота. От присутствия рядом с собой большого и сильного животного, от помахивания его хвоста и запаха пота идти было веселее и пулемет не казался таким тяжелым. Николай вспоминал с какой радостью шел он всегда на стрельбище и по огневой подготовке у него за весь год учебы не было других оценок кроме отлично.