Книга Горькая рябина, страница 79 – Василий Оглоблин

"Сегодня настреляюсь вволю, – подумал он и улыбнулся в темноту, – и не по двигающимся целям буду стрелять, не по мишеням, а по живым людям"

Еще издалека все услышали сильную канонаду. Била, судя по всему с той стороны Днепра тяжелая артиллерия и ракетные установки по линии обороны противника.

"Началась артподготовка, – подумал Радченко, – скоро будет штурм. Вовремя подоспели".

И почувствовал, как по всему телу прошел нервный озноб нетерпения. Такое состояние он испытал там, у хаты Оксаны, когда увидел приближающийся мотоцикл и машину.

— Шире шаг! – оглянувшись на отряд, скомандовал Палеха. И Каурый под ним зашагал быстрее.

Нехотя рассветало. День занимался мрачный, сырой, промозглый. Разрывы снарядов были уже почти рядом. А когда обстрел прекратился было видно, как гора ощетинилась огнем. В сторону реки полетели огненные трассы. Завыли мины.

Палеха спешился.

— В цепь! – приказал он, – дистанция – метр друг от друга. И вперед. Без приказа не стрелять. Радченко, траншеи видишь?

— Вижу.

— Устраивайся вон за тем дубом с высохшей вершиной. Видишь?

— Вижу.

— И по траншеям с фланга, а мы ударим с тыла.

Пройдя метров сто в сторону реки партизаны натолкнулись на пустые вражеские траншеи.

— Ребята, занимайте, для нас фашисты приготовили, – засмеялся Палеха,– это у них на случай отступления заготовлено, вот отсюда мы по ним, отступающим и ударим.

Система вражеской обороны была не очень хитроумной, но выполнена была с чисто немецкой аккуратностью и педантизмом, первая линия шла у подошвы горы, вторая посредине, третья верху, и четвертая, которую занял отряд Палехи тянулась в лесу через дорогу на Черкассы. Все эти четыре линии были соединены между собой ходами сообщения, в каждой линии были вырыты просторные блиндажи и командные пункты.

Радченко, взяв с собой Миколу Калюжного подошел к дубу-великану, в четыре обхвата рук. Осмотрелся. Прямо перед ним были расположены уходящие далеко вглубь три линии обороны. Он укрепил пулемет, распластался как ящерица на мокрой земле, бросил Калюжному.

— Следи за сигналом Палехи.

После интенсивного артобстрела наступила такая тишина, что слышен был шум ветра в кроне неосыпавшего листву дуба. Коварная и обманчивая была то тишина, роковое безмолвие, какое бывает всегда перед боем, а когда она взорвется – все придет в движение и все окрест наполнится воем мин, грохотом разрывов, свистом пуль, стонами и воплями тяжелораненых, и пойдет гулять с бесшабашной удалью смерть и справлять свою кровавую тризну.

И как только снизу, с плацдарма, донесло грозное многоголосое у-р-р-а и цепи атакующих пошли на штурм вражеской обороны, Палеха, едва видимый в просветах. между сосен и дубов, дал сигнал.

— Огонь! Есть сигнал, – крикнул Калюжный. – Давай!

Радченко открыл кинжальный огонь длинными очередями, пройдясь в глубину всех трех линий обороны, немцы заметались как мыши в мышеловке. А Николай, скрипя зубами, поливал и поливал их ливнем трассирующих пуль. Первая линия была смята и коротеевцы ворвались в немецкие траншеи. Радченко перенес огонь на третью линию. Уцелевшие гитлеровцы, ничего уже не соображая, в панике бросились к спасительной четвертой линии и попали под огонь засевших там партизан.

Нет ничего страшнее в бою, чем паника. Человек теряет волю, уже не руководит своими действиями, становится безрассудным и погибает даже тогда, когда мог бы легко спастись, если бы действовал осмысленно и здраво.