Книга Горькая рябина, страница 90 – Василий Оглоблин

— Давно ли сидите? – тихо спрашивает ее Марина.

Женщина окидывает ее быстрым взглядом удивительно ласковых грустных глаз, отвечает полушепотом.

— С двадцать восьмого сентября, сразу после освобождения Полтавы. Зовут Софьей Андреевной, учительница немецкого языка.

— Вы полтавчанка?

— Да, А вы?

— Я из Хорола. Взяли на Рождество, в ночь на седьмое января. Зовут Мариной.

— В какой камере сидели?

— В девятой.

— Соседка. Я – в восьмой.

— Разговоры запрещены, – не зло буркнул сержант, – успеете за дорогу наговориться. Шире шаг! Как наш старшина командовал. Привыкайте.

Он скалит белые зубы, смеется.

— Вот не думал, что бабами командовать доведется. А еще наш старшина любил гаркнуть: "Запевай!" А тут не положено. Топайте, девочки, топайте, а то на поезд опоздаем.

Пошли молча, опьяненные обилием света, тепла, радуясь журчанию ручьев, пенью птиц в аллеях бульваров, теплой земле, ласковому солнышку, купанью воробьев в лужах, ловя сострадательные взгляды идущих по бульвару прохожих.

Проходя мимо сгоревшего здания краеведческого музея, одного из самых красивых зданий в городе, Софья Андреевна шепотом рассказывала, прижавшись к Марине.

— Это был музей. Очень богатый. Было много ценных картин и исторических экспонатов. Все разграбили, вывезли все ценности и подожгли, а полтавчан, пытавшихся тушить покар, кивыми бросали в огонь. Ужас, что творилось. Их обгоревшие трупы выносили из пепелища несколько дней и складывали вот тут, на тротуаре. А это моя школа. До воины и работала в ней преподавателем немецкого языка. Я, Мариночка, дико ненавижу и презираю себя за то, что спала в одной постели с немецким оберстом Рудольфом. Удирая, он подлец бросил меня как ненужную, отслужившую свой срок вешь, а ведь клялся всеми святыми, что женится и увезет в свой фатерланд. А вы?

Марина тяжело вздохнула.

— Я? Нет, нет, я ни о чем не сожалею. Мой муж Вилли не был фашистом. Он никому не причинил зла. Пока не взяли на фронт он служил в орсткомендатуре переводчиком, образованный человек был, молодой ученый филолог, чисто говорил по русски. Я любила и люблю его.

— Вы сказали "был", что его уже нет?

— Нет. Его убили в декабре прошлого года.

— Вы сказали муж? Вы обмолвились?

— Нет, не обмолвилась. Он был моим мужем. Мы были обвенчани в церкви. У матери остался его сын.

— Большой?

В октябре исполнится два года.

— Вам, Мариночка, легче. Вы не считаете себя виновной. Хотя бы морально. Но они, они…

— Опять разговорчики, – буркнул сержант, – не положено.

— Мы же шёпотом.

— И шепотом запрещено.

Подходили к железнодорожной станции. Огромное здание взорванного фашистами депо (об этом Марине рассказала тоже Софья Андреевна уже в вагоне) вместе с согнанными в него железнодорожниками, отказавшимися ехать в Германию спустя почти полгода еще чадило удушливым смрадом горелого железа, жженого кирпича и тлетворним духом смерти и разрушения.

Состав пассажирского поезда Полтава-Москва стоял на первом пути. На платформе толпились пассажиры. Они быстро и как-то виновато расступились, давая дорогу четырем женщинам, за которыми шли два конвоира с винтовками наперевес; качали горестно головами, бросали вслед.

— Немецкие шпионки…

— Какие там шпионки? Шлюхи немецкие.

— И таке балакають. Хиба це шлюхи, бо одна даже и у шляпи.