Книга Горькая рябина, страница 92 – Василий Оглоблин

— Чаво надоть?

— Гражданин начальник, разрешите обратиться?

— Чаво надоть вспрашиваю. Да не строй, не строй свои масленые глазки. Не купишь.

— Ту, какой злой. Разрешите нам посумерничать.

— Это ково такое – посумерничать?

— Разрешите песню спеть, грусть-тоску развеять.

— Х-м-м, песню. Чай можно. Только не шибко громко. Вона сколь в вагоне люду.

— Спасибочки. Мы не громко. Девочки, давайте споем. Разрешил.

— Давайте, – согласилась Софья Андреевна, – развеем горе веревочкой. Люблю нашу горемычную "Цвите терен".

— Лучше "Тонкую рябину". Это теперь наша песня, – посоветовала Марина и с болью вспомнила как пел ее Вилли в ту золотую пору их короткого счастья.

— Эх, горлышко бы сейчас промочить коньячком армянским, голос серебром бы полялся, – устремив свои блестящие карие глаза на Софью Андреевну, мечтательно пропела Ольга, зевнув, – у нас в ресторане бывало… Ах, да что вспоминать. Тошно.

Ольга выделялась среди подруг. Была она високого роста, пышнотелая и грудастая, смуглолицая и чернобровая, лет двадцати трех – пяти. До войны работала заведующей залом в опошнянском ресторане – типичный представитель самого низшего пласта развращенной советским образом жизни торговой мафии, давно утратившей предствление о совести, честности, порядочности и уважения человека, аморальной, жуликоватой и нахальной.

— Тошно мне, девочки, тошно. Давайте споем.

И запела высоким контральто.

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Голову склоняешь

До самого тына.

Все подхватили сочными грудными голосами. У Софьи Андреевны оказался звучный колоратурный сопрано.

И полилась в вечернюю тишь, заглушая перестуки колес народная песня о погубленной женской любви, о горькой женской долюшке быть вечно одинокой вдали от любимого, о несбывшейся девичьей мечте, песня- тоска, песня-страдание. Так поют только в неволе – душой и сердцем. У Марины по щекам текли слезы, к горлу подкатывались рыдания, перед глазами стоял образ любимого и ей казалось, что и его голос вплетался в голоса женщин, вагоне наступила такая тишина, какая бывает только в вечеровое сумеречье над вечным покоем.

— Кто это поет? – изумленно спросила у соседей женщина с ребенком, открыв двери в купе в конце вагона.

— Молодые женщины – заключенные во втором купе. Видите, солдат стоит с винтовкой.

— Боже мой! Не поют, а душу рвут на части.

Тронутый задушевной песней солдат, обнял обеими руками винтовку, уронил низко голову, слушал. К часовому подошел седовласый мужчина с бледным испитым лицом чахоточного, с небольшой седой бородкой, тихо попросил.

— Разрешите послушать поближе. Господи, поют-то как.

— Слушайте.

А сочные грудные голоса выплескивали из глубины дули свою боль.

Но нельзя рябине

К дубу перебраться,

Видно сиротине

Век одной качаться.

Галина последние слова песни вырвала из общего густоголосья высоким солирующим дискантом и выплеснула вверх так, словно отпустила в стремительный полет освобожденную из клетки канарейку.

— Разрешите взглянуть на певиц, – ласково заглядывая в глаза солдату, своими добрыми и печальными глазами, попросил седоголовый мужчина с интеллигентной бородкой.

— Не положено. Не зверинец.

И почесав затылок, прибавил.

— Да ладно уж, поглядите. Девицы у меня как на подбор, одна другой завлекательнее и зазнобистее. Баские девицы, невесты – высший сорт.