Книга Горькая рябина, страница 93 – Василий Оглоблин

И завизжав колесиками, открыл двери купе. Марина сидела у двери и взоры упали на нее. Сбежались и другие пассажиры, забив узкий проход.

— Ах, видели бы вы себя, барышня, какая вы красавица, – воскликнул человек с бородкой, – да у вас же не лицо человеческое, а лик пресвятой богородицы, сошедший с икон древнего письма и перед ликом этим меркнут все рафаэлевские мадонны, считаемые совершенно законно много веков эталоном женской красоты. На вас только молиться нам, грешным. За что же вас, сердечную, вот так, под конвоем?

— За любовь, дедушка, – с улыбкой на еще не успевших поблекнуть коралловых губах ласково ответила Марина.

— За любовь? – вскинул густые брови интеллигентный старичок с пустым шамкающим ртом и густой паутиной морщин на приятном благообразом лице. – Нести крест на Голгофу за любовь – дело святое. Спаситель наш Иисус Христос смерть мученическую принял за любовь, сказав незадолго перед нею: "Заповедь новую даю вам – любите друг друга". Мщение и вражда, ненависть и злоба, предательство и братоубийство развились в людях и спасение от зла только в любви. Потому и гонима, несравненная моя, любовь. Но блаженны изгначные правды ради. Несите свой крест не ропща, ибо и спаситель отдал себя на уничтожение и казнь как жертву во имя спасения рода человеческого и торжества любви.

— А ты, батя, случайно не поп, этак про божественное здорово шпаришь? – спросил с улыбкой солдат.

— Нет, не поп, а бывший профессор Киевского университета. – Да, это по-советски – за любовь и в узилище, на каторгу, на страдания, на смерть. Любовь для сатаны – это острый нож, приставленный к его волосатой глотке, а злоба, ненависть, предательство, разбой – веселый пир. А коль скоро живем мы в царстве сатаны, то за любовь надо страдать. Так-то. Ваш социализм – неосуществимая утопия, потому, что она противоречит всей природе мира и человека. Ваши потуги построить рай на земле, светлое коммунистическое будущее привели к неизбежному господству злых сил, в фактическое разрушение мира.

Солдат нахмурился, желваки на скулах угрожающе перекатились.

— А кто это сатана?

— А тот, кто за любовь карает лютой карой. Он и есть сатана. А вы, исполняющие покорно и безропотно его злую волю, его безумие – слуги сатаны.

— Однако, дед, ты зарапортовался. Просил взглянуть на певиц, а сам развел тут антисоветскую пропаганду. За такие речи знаешь, что бывает?

— Во-первых я не дед тебе. Мне идет всего сорок пятый год.

— А я бы семьдесят, а то и восемьдесят дал, селом вон весь и без зубов.

— Седину в мою шевелюру намели лютые колымские метели, а зубы цинга источила. Это, во-первых. А во-вторых, что бывает за такие речи – знаю. И ты, солдатик, меня не пугай, я пуганый. Только что оттуда. С января тридцать четвертого по январь нынешнего ходил вот по этим самым.

Он показал ребром ладони на винтовку, – на Сударе, в Теплой Долине, Мылге и других далеко не богоугодных заведениях. А вы, богиня, давно ли?

— На Рождество Христово арестовали, – опустив глаза, сказала Марина.

— И это знаменательно. Сатану страх прошибает и кидает в дрожь перед одним именем Христа, судороги его корчат. Но победит в этом единоборстве света и мрака свет. Верьте в это.

— Однако, уходи-ка ты отсюда от греха подальше. Запрещено с арестантами разговаривать.