Онлайн книга «Горькая рябина»
|
— Уйду, уйду. Только разреши по христианскому обычаю именем Христовым несчастным женщинам милостыню подать. Скоро большая станция, раздобуду чего-нибудь. — Милостыню, пожалуй, можно. Только одно съестное. — Вот и спасибо. Видно, что и у тебя душа еще есть, не растерял еще попусту. Женщины – существо нежное, хрупкое, сладкоежки, а у вас на дорогу выдали, наверное, только черную горбушку да ржавую гнилую селедку или воблу. Знаю ваши порядочки, покочевал по этапам, покормил вшей и клопов. — Это не мои порядочки, – обиженно сказал конвоир, – я не тюремщик, а солдат, службу свою несу. — Солдаты на фронте, в окопах. — Тут тоже кому-то надо. — Ладно, не сердись. Если обидел чем – прости. Не со зла я, а девчонок жалко, ведь погибнут ни за грош. А такую красоту обижать и губить – грех великий. И заглянул к проводнице справиться скоро ли большая станция. После растревожившей душу песни и разговора с профессором Марина долго лежала на нижней полке, воткнув взгляд в потолок купе. Солнце уже село, подергивался тускло-сизым пеплом шающий огромный костер заката, сгущались короткие южные сумерки. Степь погружалась в мрак. Поезд долго стоял в поле и теперь спешил. Колеса отрывисто выстукивали: — Крах, — Крах. — Крах! А на стрелках разъездов со скрежетом выговаривали зло и угрожающе: — Бу-тыр-ки. — Бу-тыр-ки… И выйдя на прямую колею снова отрывисто каркали: — Крах, крах! Разговор с профессором сильно встревожил Марину. Ему идет сорок пятый год, это самый расцвет человеческой жизни, пора дерзких свершений, осуществления юношеской мечты, пора самой прочной крепости тела и духа, а он весь седой и во рту из одного зуба. Она несколько раз повторила мысленно страшное слово цынга. Так вот что такое каторга, вот что такое сталинский ГУЛАГ: прииски и рудники, подземная работа, шестидесятиградусный мороз, шальные северные метели и цынга, непонятная, но пугающая, бросающая в дрожь. Она вспомнила заученное в школе стихотворение Пушкина: "Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…" Как это все воспринималось просто, абстрактно, а ведь за каждым словом стоит страшное – каторга, цынга, смерть. Марина в ужасе закрыла глаза. "Мне двадцать два, если дадут как профессору десять лет, то выйду тридцати двух лет, без зубов. А если двадцать пять, то мне будет уже под пятьдесят. Старуха. Вся жизнь пройдет мимо…" Но разговор с профессором приободрил ее. "Вот образец для подражания, – думала она, – человек прошел через круги сталинского ада, тюрьмы, этапы, каторгу на Колыме, диком суровом краю и не сломался, не потерял человеческого достоинства, мужественно превозмог все и остался таким же честным, смелым, несгибаемым, каким был в свои тридцать четыре года, и мысли у него свои, а не взятие напрокат фальшивые лозунги, и выражает он их без боязни. Мужественный человек, не пресмыкался и не пресмыкается перед сильными мира сего, перед сатанинской властью, перед слугами сатаны. Не убили, не смогли убить в нем человека и его веру. Будьте детьми света, верьте в свет, свет победит тьму. Вот это мне надо запомнить, это поможет мне пройти дорогами страданий и сохранить в себе человека и мою любовь вопреки всему…" Казалось бы, совсем короткий разговор с сильным человеком ободрил Марину, придал ей мужества и ей будет теперь легче нести свое бремя. |