Книга Книга Фейшеса, страница 104 – Жауме Кабре

— Протест принимается, – решил патер Каньямерес. – Но, дорогой патер Фабре, должен вам напомнить, что сведения о канонизации нынешней настоятельницы Ла-Рапиты к нам не поступали.

— Это фигура речи, патер, – раздраженно буркнул прокурор, садясь.

Когда Каньямерес велел секретарю продолжать, патер Ровира – низкорослый, темноволосый, растрепанный и к тому же страдающий тиком, который заставлял его постоянно морщить нос, – тоже сел на место с видом человека, понимающего, что все потеряно. Во-первых, его назначили защищать монаха, который был ему глубоко неприятен из-за того, что натворил, и который даже пальцем не собирался шевельнуть, чтобы помочь своему делу. Во-вторых, его противником оказался каноник Жозеп Фабре, у которого приговор уже в кармане, потому что он всегда и все выигрывает. Ровира поправил очки, готовясь слушать, грызть ногти и морщить нос. Фра Жуной, сидя рядом, следил за спором, ибо Мендельсон иссяк. Он решил, что прокурор прав: раз уж на то пошло, любопытно узнать мысли этой женщины, которую ему никогда больше не увидеть. И поставил себе целью не отвлекаться, внимая монотонному голосу патера Рубинатса:

— «Понедельник, седьмое: уже много дней у нас в Ла-Рапите нет священника. Мы жаждем приобщения Святым Дарам. Мне с каждым днем все труднее обходиться без священной мессы и в особенности без великого утешения евхаристии. После чтения Евангелия я снова увещевала своих подопечных с радостью в сердце принять это отсутствие как жертву Господу».

Все слушатели заерзали на стульях и приготовились снова углубиться в причудливый душевный мир почтенной аббатисы. Даже Жуной сосредоточился на писаниях настоятельницы.

— «В обители царит покой, и мне трудно поверить, что дух моих дочерей во Христе не смутил столь ужасный случай. Несомненно, им не довелось перестрадать его с такой же силой, как и мне, но они не могли не почувствовать, какое напряжение царит в Ла-Рапите. Между тем, как велит Устав, я исполнила свой долг и поведала всей общине о происшествиях, нарушивших в монастыре покой. Согласно мудрому правилу главе сообщества поручено дать объяснение тревожным событиям. Сие помогает избежать опасных толкований, могущих прийти в голову многим невинным душам в долгие часы раздумий, которые являются важной частью нашей жизни. Кроме того, следует добавить, что с тех пор, как исповедник покинул наш монастырь, дьявол перестал нас беспокоить, словно уже исполнил в обители все, что ему было необходимо. Покой снова осенил Ла-Рапиту, и мы возносим Господу пламенную молитву, чтобы Он больше никогда не покидал нас… Я уже упоминала, что поведала дочерям своим о том, что произошло. С глубочайшим смирением не могу не признать, что мой рассказ в точности соответствовал действительности. Позавчера, когда все уже свершилось…» – Рубинатс поднял голову. – «Позавчера» – это почти месяц назад, вы понимаете.

«Зануда», – подумал монсеньор Маурисий.

Секретарь продолжал:

— «Позавчера, когда все уже свершилось, я собрала всю общину в зале заседаний совета самоуправления. Бальзамом сердцу моему было видеть, как чинно и неторопливо движутся мои дочери во Христе. Это дух Ордена, подумалось мне, он витает над нами и хранит нас во всех житейских тяготах. Сила Господня дала всем сестрам решимость удержаться на пути, который мы давно для себя выбрали. Я повела рассказ без спешки, не задерживаясь на мелочах, и сосредоточилась на главных особенностях инцидента. Мне удалось прояснить, какую пагубную роль сыграл в нем исповедник, и я считаю, что все мои дочери во Христе того же мнения… Меня приводит в негодование – прошу принять это к сведению, – что из-за чужого общине человека некоторые сестры впали на несколько дней в растерянность и вопрошали себя и меня, на правильном ли они пути. Фра Жуной, пусть даже он и сам того не знает, несет ответственность за крах призваний, произошедший в эти дни. Памятуя об отце Рамо и гибельных последствиях некоторых его советов, я установила правило, согласно которому ни одна из сестер не должна искать в жизни перемен в такие, как теперь, минуты безысходности. Я велела им подождать несколько дней до тех пор, пока они не обретут душевное спокойствие, и уже тогда, если хотят, снова задать себе этот вопрос. Мне было ясно, что, как только на затворниц снова снизойдет утешение, им будут казаться смехотворными те сомнения, которые мучили их в минуты отчаяния».