Книга Книга Фейшеса, страница 102 – Жауме Кабре

— То есть подавление чувств.

— Именно, отец Жуной. Уму непостижимо, как вы до сих пор не поняли. – И встала, завершая беседу.

Упрекать аббатису Жуною было мучительно, но чувство долга заставило его остановить уже вставшую даму. Он заявил, что чрезмерное рвение в исполнении превосходных святых обычаев может быть неверно истолковано, вредя телу, а значит, и душе. Дайте сестрам мясо и молоко – и свечи перестанут загораться сами. Отмените на время власяницы, позвольте слабым пропускать заутреню и спать до Первого часа. Пусть желающие больше трудятся в огороде, но не роют бесполезные ямы, что противоречит заповеди о труде, а сажают пригодные в пищу овощи во славу Божию. Откройте библиотеку – пусть сестры питают дух душеполезным чтением, угодным Господу. Не заставляйте их тратить время на мытье чистых коридоров и вышивки, которые через несколько месяцев придется распарывать.

Выслушав этот тщательно продуманный манифест, мать аббатиса, едва стерпевшая крамольные речи, вперила взгляд в монаха и, сжав зубы, выдавила с глубочайшим презрением:

— Отец Жуной, вы сочиняете новые обычаи. Вы не поняли, зачем мы здесь. Боюсь, вам этого не понять никогда.

* * *

Фра Жуной выместил досаду, взбираясь на Лысый холм и спускаясь обратно. Он исходил этот холм сто раз, свершая тот же бесполезный труд, за который корил аббатису: просто так, чтобы выпустить пар. С вершины он смотрел на монастырь, зажатый крепостной стеной, похожей на корсет, с редкими окнами-бойницами и без единого украшения, которое смягчило бы суровость холодных камней, сложенных без чувства стиля и творческой воли. Безликие постройки сливались с пустынным пейзажем, но Жуной ясно различал их очертания: долгие месяцы молчания и часы созерцания с Лысого холма выжгли в его душе этот навязчивый вид, который он начинал ненавидеть.

Обитель строили урывками, по нужде. Мастера сходились лишь в одном: местный климат требовал двускатных черепичных крыш. С высоты этот сбитый ком кровель казался Жуною скорее тесной деревенькой, чем молитвенным скитом. Широкое, но приземистое здание, где находились проходная и кельи для священника и гостей, первое у стены, жалось к земле. С холма виднелись темные деревянные ворота с ржавыми засовами, неизвестно для чего запертыми, и узкая щель – окно его кельи. Над ним возвышалась длинная тонкая крыша часовни с наростом колокольни, где гудел колокол Эудоксии. Часовня заслоняла клуатр, задыхавшийся среди построек, словно моля о глотке воздуха. Трапезная и кухня примыкали к широкой крыше зала капитула. В глубине, гордо глядя Жуною в глаза, высилось стройное общежитие – исключение в этом приземистом ансамбле. Но тяга к изоляции породила крохотные окна, подчеркивавшие монолитность серых стен. К несчастью, бледной зелени двух огородов недоставало для того, чтобы оживить гнетущую однотонность. Тишина, изредка прерываемая безумными криками цикад, пахла зноем. Под палящим солнцем и обитель внизу, и Жуной на холме обливались потом. Одинокий монах чувствовал, как капли стекают по телу, словно отчаянные слезы.

В углу клуатра Жуной заметил медленное шествие белых фигур: монахини читали розарий в окружении двадцати восьми колонн, бесцельно ветшавших под открытым небом, ибо дух аскезы запрещал общине любоваться творением человеческих рук. А Жуною, не чувствовавшему необходимости повиноваться этому нелепому правилу, тоже не удавалось хорошенько их рассмотреть: доступ в клуатр был открыт только затворницам. Лишь раз, в первую неделю, по обычаю, аббатиса – тогда она еще кое-что рассказывала – показала их ему, сказав, что клуатр – старейшая часть обители, а колонны с капителями – ее единственное достояние. Он ясно помнил: семь северных капителей изукрашены растительными мотивами, ни один из которых не повторяется; восточные воссоздают невероятные истории с участием апокалиптических зверей – двухвостого льва, волосатой змеи, напоминающей фаллос, трехглавого быка с пустыми глазами; на западных представлены сцены из жизни на лоне природы – колосья, угрюмый крестьянин, соха, схематичная утварь. Семь южных капителей были ему знакомы лучше, он их видел по пути к не выходившей из кельи Маргариде через клуатр: ему вменялось в обязанность следовать туда всегда одной и той же дорогой, под звон ключей Эудоксии. Жуной неизменно замедлял шаг и беззастенчиво любовался капителями на своем пути: Ной и ковчег, Вавилонская башня, жертвоприношение Исаака, Даниил со львами, огненная колесница, Иисус Навин и застывшее солнце. А на последней, угловой колонне, смыкавшейся с восточным рядом, скульптор обратился к теме чудовищ и изобразил нечто невероятное: капитель обвивало длинное тело с двадцатью-тридцатью лапами, венчаемое гротескной головой – полульвиной, полумедвежьей, разинувшей темную пасть в застывшей каменной мощи. Никто не знал, что это. В беспокойных снах Жуною чудились в нем ледяные черты аббатисы. А в стороне, нелепо вмурованный в стену у входа в зал капитула, – тетраморф.