Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
9 Клуб воротил – как называли его в народе – строили на совесть, не жалея ни камня, ни дерева дорогих пород. Своими залами и вестибюлями с высокими потолками, гигантскими дверями, лепниной на стенах – вешать туда картины было бы расточительством – и торжественными широкими лестницами он разительно отличался от Клуба коммерсантов, где, как в заведении менее высокой категории, естественно, не могло быть подобного величия. На втором этаже, рядом с залом заседаний, где время от времени организовывались мероприятия для членов Клуба, был ряд незаметных комнат, в которых – опять же, если верить болтовне тех, кого туда, согласно правилам, не пускали, – творились вещи неслыханные, невероятные, окутанные тайной. Но повседневная жизнь членов Клуба проходила в бельэтаже, в большом зале, где, говорили, летом было прохладнее. Размеры зала позволяли нескольким группам собеседников одновременно вести разговор, не нарушая хрупкой завесы конфиденциальности. * * * Было так дымно, что слезились глаза. Тонет Кабот по прозвищу Нищета положил на стол газету «Каталонский народ»[16], пробормотал: «Прочитайте, не пропустите», – и побежал заказать полный кувшин вина, а потом вопрошающе взглянул на них, и Меркадер передал ему газету: «Здесь у нас проблемы», – и Нищета взял ее и прочитал, «еще одним трагическим примером некомпетентности этого министра явился беспорядочный несправедливый призыв добрых отцов семейств», – люди притихли и прислушались, – «которые должны оставить свои дома и умереть там, куда их никто не звал, защищая интересы», – дым тоже застыл, и вся таверна «У Чикоя», и стены ее, пропитанные запахом кислого пота, краем уха слушали плохие новости, – «которые не являются их интересами и никогда не будут интересами народа. Сегодня в полдень из порта нашего города отплыли „Буэнос-Айрес“ и „Монтевидео“…» – это какие-то корабли, военные? не знаю, – «нагруженные солдатами, чьим единственным грехом было то, что они бедны, и чей отъезд оставил их семьи в крайней нищете». Это должно прекратиться, – глаза блестели от этой новости, от дыма и от гнева. – Нельзя больше терпеть… * * * — Кто знает, что об этом говорят другие газеты, – заключил сеньор Коста, сложив руки на круглом животе. Он ждал, глядя в окно на мир, пока не нашел, о чем поговорить. — В «Голосе»[17], – Серрадель положил газету на кофейный столик, – говорят об отправке войск. «Авангард»[18] тоже об этом пишет. — О жертвенных солдатах, идущих защищать родину? – с ноткой иронии в голосе спросил сеньор Коста. Сеньор Ригау, все еще с тростью в руках, вспылил: конечно, они идут защищать родину, черт возьми! — Не горячись так, Ригау, – остановил его Серрадель. – Подумай о том, что на причале осталось много озлобленных людей. И правительству это безразлично. В Мадриде-то их крики не слышны, понимаешь? — Правительству не приходит в голову пойти на попятную? – невинно спросил благоухающий розами сеньор Кастельс с цветком в петлице и тонкими, мастерски подкрученными усами. А Коста: — Правительству все равно, потому что у него нет никаких фабрик. Оно действует по-своему. А Маура[19]… Хорош этот Маура. — Нам в Африке делать нечего, ребята, – подытожил Нищета, закончив чтение. – Люди больше не могут это терпеть. — Здесь тоже призвали людей, – закурил трубку Меркадер. – Мой брат. Энрик Прореха. Один из его товарищей. Не знаю. И другие, я слышал. |