Книга Книга Фейшеса, страница 47 – Жауме Кабре

— Будь он неладен! Скелета моего укокошил, меня изувечил. Это не по-людски!

— У него не было выбора, Пеп.

— Черта с два! Был у него выбор: сидеть дома и никого не трогать. Или, раз он такой смелый, поджечь, когда на фабрике полно народу. Зачем мне-то досталось? Чуть не убил.

Мнения тут же разделились, и затянулся бесконечный спор. Пепу даже намекнули, мол, держи ухо востро, Меркадер может за ним вернуться.

— Мне бояться нечего. Не я же на него донес.

— А говорят, это ты, Пеп. Если не ты, то как его так быстро нашли?

— А я-то откуда знаю! И кто тебе сказал, что за ним никто не стоит?

— Можно подумать, мы так хорошо организованы, – с горечью бросил Нищета.

— Черт возьми, Тонет, чтобы шататься по улицам и орать, много организации не надо, – отрезал Пеп.

Нищета пропустил колкость мимо ушей, но воспользовался случаем:

— Неужели вы не видите? Пару дней мы так продержимся. Но кто сказал, что это не затянется надолго? И что тогда? Будем следовать за тем, кто громче всех орет?

— Для этого есть забастовочный комитет.

— Вы не понимаете: комитет связан с Барселоной, хорошо. Но этого мало, товарищи!

— Чего ж тебе тут не хватает. Хотя с комитетом надо бы разобраться. Там анархист на анархисте, в этом комитете.

— Да и кого там только нет. Есть социалисты, есть те, кто сам за себя.

— Вот и всё, – оборвал кто-то. – Пусть забастовочный комитет скажет свое слово, и нечего крутить.

— Нет-нет, – тихо заключил Тонет Нищета. И шепотом добавил: – Решительно, вы меня не понимаете. Черт бы все побрал.

Атмосфера накалялась. Хозяин таверны без толку пытался открыть пошире окна: в застывшем вечернем воздухе запах табака, пота и кислого вина казался густым, как никогда, будто его можно резать ножом, который каждый второй носил за поясом. А в глазах – ярость.

Он не знал, сколько дней миновало, он сбился со счета: три, четыре, один? Не важно. Меркадер сам не понял, как попался на крючок и разболтал все, что знал, – а знал он мало – и клялся Пресвятой Девой, что не имеет никакого отношения к Тонету Нищете, отрицал любые связи с Волком и Веревочкой, которые после беспорядков словно растворились, божился гвоздями Христовыми, что он ни социалист, ни анархист, и умолял оставить его в покое, я все, что знаю, вам уже сказал. Но жандармы не отставали, каждые два часа приходили за ним и начинали новое битье с бранью. Меркадер сидел на стуле – руки его были связаны за спиной – и дрожал от страха перед беспощадным ударом кулака в губы, который приближался, и ничего не мог сделать, чтобы его избежать. А от града ударов в живот кружилась голова, временами он терял зрение, и яростные лица двух жандармов растворялись в тумане.

Он раз десять или двенадцать пересказал, как было дело, умолял, ради святых и ради черта, не бить его больше, иначе его вырвет, и блевал желчью после удара в печень. И главное, ради всех сил небесных, пусть оставят его на всю жизнь в камере, только не тащат снова в эту проклятую комнатку, пусть дадут спать, спать, спать до конца жизни. А про себя клялся, что, если выберется, спалит казарму со всеми жандармами внутри, чтоб они сдохли.

Еле держась на ногах, при помощи недовольного охранника, Меркадер проковылял обратно в переполненную камеру. Нашел свой угол и рухнул, обессиленный. Образ Жаумета по кличке Ставень не исчезал со дна его зрачков, и он гордился, что не назвал его имени, нет, мол, меня предупредил какой-то человек, не видел его никогда. Он не сказал, что это был Ставень: пусть меня выжмут и убьют, но не беднягу Жаумета, его-то за что. Эта маленькая победа сохраняла ему кроху самоуважения.