Книга Книга Фейшеса, страница 78 – Жауме Кабре

Эужени, епископ Фейшесский

Первый звон колоколов, с которого начинается день Господень в час лаудов, – двадцать четыре настойчивых удара, что будят общину, напоминая, сколько часов нам предстоит исполнять послушание до следующей утренней службы (из Части третьей).

…подобно тому как миряне жаждут почестей, славы и доброго имени, мы должны радоваться тому, что возлюбил Христос, – оскорблениям, обидам, лжесвидетельствам – и казаться безумными в очах мира. По Божьей благодати нам дано подражать Христу на суровом пути, ведущем к жизни. Каждая кающаяся грешница обязана следовать примеру самоотречения Господа, стремясь к постоянному умерщвлению плоти во всем, что возможно (из Части первой).

В просторном, безупречно убранном кабинете ни пылинки. Тропические растения, цветные витражи, благородная древесина, покрытая темным лаком. В коричневом кожаном кресле восседает епископ в черной рясе с лиловой фашьей и в лиловом пилеолусе^[49]. Колкие слова монсеньора Кардуччи – другого прелата в черно-лиловых тонах, устроившегося в соседнем кресле, – режут слух его преосвященства. Язвительные смешки, с которыми гость смакует кофе, оставшийся на дне чашечки, ранят епископа Маурисия в самое сердце. Вот он вскочил, не заботясь о том, чтобы придержать полы мантии, как подобает сану, а невозмутимый чужеземец так и сидит, будто ничего не происходит.

Это бесконечное состязание – игра, в которой оба поднаторели. Итальянец, как представитель нунциатуры, требует отчета: незамедлительно ли приняты решительные меры, со всей ли строгостью устранены все затруднения, будет ли дело быстро закрыто и послужит ли достойным примером для всех. Монсеньор Маурисий жаждет покоя в епархии и стремится держать Ватикан как можно дальше от катастрофы, которая способна омрачить не только жизнь обители и монашеского ордена, но и, чего доброго, всей епархии, а заодно и его карьерные перспективы. Кардуччи в два счета удалось убедить трибунал ордена передать дело епархиальному суду: это позволяет ему лично следить за ходом событий. Столь неожиданный маневр окончательно расстроил пищеварение епископа: тот тщетно надеялся, что буря пройдет стороной. И все же в отсутствие доктора Каньямереса углубляться в казуистику Маурисий не решался.

Беседа тянулась, покуда Провидение в лице патера Рубинатса не предоставило епископу предлога ускользнуть. Деловитый, немногословный секретарь в поношенной рясе, тощий, как высохший стебель, приоткрыл дверь и осведомился, известно ли его преосвященству, который час. Маурисий лицемерно улыбнулся итальянцу, пробормотал что-то о «делах государственной важности», напомнил, что ужин подадут в девять, и, не прощаясь, вышел. Он направился к вычурной барочной часовне по псевдоготической лестнице девятнадцатого века, а Рубинатс следовал за ним с бумагами в руках, почтительно склонив голову.