Книга Свадьба, страница 7 – Алекс Лоренц

Взгляды обратились на «дорогого друга» – мужские, женские, старческие, детские. Людишки глазели с любопытством. Затрапезного вида мужик в малиновом пиджаке ещё сильнее сощурился, вытянул шею, как стервятник в африканской саванне.

Костя чувствовал, как подёргиваются мышцы лица. Самое противное в таком подёргивании – что его не унять. Губы, скулы, подбородок – всё приходит в движение. Твоё лицо – дрожащее желе; кажется, всем видно, как оно трясётся, хотя на самом деле окружающие вряд ли замечают.

Он непроизвольно сделал брови домиком, умоляюще уставился на Германа. Ладонь сама приподнялась со стола, мотнулась: мол, не надо, НУ ПОЖАЛУЙСТА!

Герман вытянул губы в шутливом укоре.

— Ну скажи хоть словечко, Кость, – сладко вымолвила Полина, склонив набок головку.

— Давай-давай, не тушуйся! – вякнул сосед, наплескал водки себе и Косте.

«Ну твари!» – подумал он. Прочистил горло, поднялся, не чувствуя ног, взял рюмку. Из-за того, что усатый набуровил с горкой, водка пролилась на пальцы, капнула на закуски.

Герман опустился на своё место. Теперь Костя возвышался над всеми присутствующими, как одинокая берёза посреди вспаханного поля.

— Я… это… ну… – вымолвил он, теребя край скатерти потными пальцами. – Д-д-д-да, мы с Германом давно знакомы… то есть… дружим ещё со школы. Наши пути… как это сказать… эм-м-м-м-м… со временем разошлись, но… – Он надолго запнулся, стал постукивать указательным пальцем себе по лбу. – Но… но… вот ТУТ! Мысленно, так сказать… духовно, как говорится… мы всё это время были вместе. Потому что столько пережили – вам и не представить! И когда Герман позвал меня на свою свадьбу – я, конечно, не мог отказать. Как выяснилось, его невесту я тоже немножко это… знаю. Да, немножко знаю. – Полина заулыбалась красным солнышком. – И, конечно, я за молодых очень рад. Я вам желаю всего самого, так сказать, доброго. Счастья, здоровья, процветания. Крепкого брака, ораву детей. Пьём за вас! – Он приподнял рюмку и добавил: – Ура! – Выпил, грохнулся на стул под рёв, которым взорвались собравшиеся.

Со всех сторон неслось почему-то не «Горько!», а похвалы Косте: «Молодчина! Как сказал-то, а! Настоящий оратор!» Герман подмигнул, показал два больших пальца. Полина послала воздушный поцелуй.

Усач гулко похлопал Костю по спине.

— Ну ты задвинул, брат! Вот это мощь!

Восторги стихли. Тогда Костя перевёл дух, налил себе дрожащей рукой шампанского, махом осушил бокал. Сочная, жирная отрыжка подступила к горлу. Рубашка под пиджаком взмокла. Только теперь он ощутил, как душно в зале. Пахло сопревшей сельдью, картофельным крахмалом, спиртом, по́том. Форточки в нижней части панорамных окон задраены шпингалетами, рычажки отломаны.

— А теперь – танцы! – зычно объявил отец невесты, взмахнул рукой и нечаянно стукнул супруге локтем в висок. Та сморщила лицо, двинула мужу кулаком в пузо. Он ойкнул, выпучил глаза, согнулся, осел на стул. Благоверная наклонилась к седеющим кустам, что торчали из его уха, и принялась нашёптывать сердитые слова, которых никто не слышал, – все ринулись в центр зала танцевать.

Звукач, что сидел в неприметной нише за пультом, нажал волшебную кнопку – и зал наполнился осатанелой кабацкой попсой – под синтезаторный бит старательно хрипела безумная баба.