Книга Любовь под наркозом, страница 44 – Екатерина Ромеро

— Ай-ай, больно!

— Тихо. Не пищи.

Заклеиваю ранку.

— Согни руку в локте. Здесь будешь теперь лежать. Если станет плохо, позови Наташу. Завтра на обходе решим, что с тобой делать.

Иду на выход, но в последний момент она окликает меня:

— Подождите, Кирилл Александрович! Что теперь будет со мной?

Говорит тихо, жалобно, но я слышу. Черт. Я должен следовать инструкции.

— Поставят на учет у психиатра.

— Что? Нет, пожалуйста! Кирилл Александрович. Не делайте…

Стискиваю зубы так, что аж челюсть хрустит.

— Так надо, девочка.

Открываю глаза и вокруг вижу белые стены. Кажется, я уже в другой палате, поменьше, но зато я здесь одна. Больше не вижу тут кроватей. Это одиночная палата. Как камера для заключенного. Особо опасного притом.

Немного подташнивает, и еще кружится голова, когда поднимаюсь. У стены стоят костыли. Бросаю взгляд на ногу в гипсе, а после ощущаю жжение в локте. Пластырь приклеен. Осторожно его снимаю и вижу крошечную красную точку.

Поджимаю губы. Значит, мне все это не приснилось.

Снимки, мой приговор, таблетки, а после темнота, вынырнув из которой я увидела Кирилла Александровича.

Этой ночью он точно был рядом. Значит, получается… он меня спас? Он не дал мне умереть, хоть вчера я и правда этого хотела. Каждой частичкой тела.

Я не думала в тот момент. Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы уже закончился этот ад, в который я попала, однако только теперь начинаю понимать, что это было глупо. Нет, это было просто крайне по-дурацки.

Я не думала про бабушку. Я думала только про себя, и теперь мне очень, просто до одури стыдно.

На стене висят старенькие часы и показывают девять утра. Из коридора начинают доноситься басистые мужские голоса, а это значит… обход!

В голове тут же проносятся слова Кирилла Александровича про психиатрический учет. О нет, да они же меня теперь в дурку могут отправить! Мамочки.

Сердце начинает стучать как заведенное. Быстро и резко, заставляя меня всю подобраться, когда дверь моей палаты резко открывается и в нее входит целая рота врачей и медсестер.

— Как дела?

Геннадий Петрович заходит первым. За ним идет Кирилл Александрович. Семеров тоже здесь.

За ними также заходят еще несколько врачей и медсестер. Они что, сговорились все сегодня? Решили на обходе меня всем как зверушку показать?

Невольно поджимаю пальчики на ногах.

Что-то слишком много мужчин. Становится страшновато.

— Нормально.

Обхватываю коленки руками, вжимаясь в холодную стену спиной.

— А что это ты палату поменяла? Кто распорядился?

— Я распорядился.

— Так, а в чем дело? Была причина?

Кирилл Александрович подходит ближе, и я мельком бросаю на него взгляд. Лицо как из камня высечено, строгое, суровое.

Он сейчас скажет. Или уже сказал? Из последних сил сдерживаю слезы.

Если Геннадий Петрович узнает, меня точно переведут в отделение для душевнобольных, а потом о нормальной работе и будущем вообще можно забыть.

Задерживаю дыхание, нервно перебирая ткань пододеяльника. Мне страшно. Очень сильно.

— Палата свободна была, а ее соседка буйная. Тут лучше.

— Ладно. Хорошо, что решили. Ромашкина, рана уже зажила, тебе сняли швы?

Хирург подходит близко и осматривает мою ногу.

— Да, уже сняли.

— Отлично. Скоро гипс снимем. Будешь эластичным бинтом перематывать и потихоньку наступать на ногу.