Книга Унесенные морем, страница 48 – Бет О'Лири

Прошу ее выйти на палубу, чтобы она меня не слышала. «Боже, – она бросает на меня наполненный болью взгляд. – Если ты закричишь, я не вынесу». И я вижу, что она говорит серьезно: эмпатии ей не занимать. В моей постели побывало столько незнакомых девушек – мне повезло, что здесь со мной оказалась именно она.

Мне удается плеснуть еще рома на порез – какое невыносимое жжение! – но, сделав всего один стежок, чувствую, что меня сейчас стошнит или я отключусь. Наверное, я издал какой-то звук, потому что в тот момент, когда иголка пронзает кожу, в комнату пулей влетает Лекси.

— Ты не будешь делать это сам, – голос ее дрожит. – Ложись. Я пошла мыть руки.

Следующее утро встречаю, то проваливаясь в сон, то всплывая на поверхность. Окончательно просыпаюсь я, лишь заметив Лекси на краю кровати. Взгляд ее широко распахнутых глаз прикован к моему животу.

— Доброе утро, – улыбаюсь я, хотя внутри все горит адским огнем.

— Ты смотрел? – спрашивает она.

Вчера она дышала так, словно собственной кожей ощущала каждый прокол. Но ни разу не дрогнула. Она была потрясающая.

— Еще нет, – говорю я, взбивая подушку и болезненно морщась.

— А как по ощущениям?

Очень жжет. Нужен еще обезбол, но пытаюсь растянуть удовольствие. Использовать меньше таблеток. Справляться без них. Рана такая горячая, что все время хочется потрогать, проверить температуру, но знаю, что не стоит.

— Побаливает, – говорю я. – Но не тошнит, симптомов никаких нет, и это хорошо.

Она протягивает мне печенье с шоколадной глазурью:

— Завтрак.

— Не передать словами, как я рад, что они были в твоем списке покупок, – говорю я.

Осторожно беру печенье, стараясь не уронить ни крошки. Мы открыли пачку вчера, после всей этой истории с ножом. Есть еще упаковка миндального. Больше никаких сладостей нет.

— Может, я взгляну? Тогда тебе не придется, – предлагает Лекси, пока я посасываю край печенья.

Я обдумываю это предложение.

— Тебе придется очень следить за выражением лица. Если увижу на нем шок, тоже психану.

— Боже, точно. А какое у меня должно быть лицо?

— Может, довольное? – немного подумав, говорю я.

Она расстегивает ремень, который мы использовали, чтобы полотенце не сползало, и, пока возится с пряжкой, в крошечном уголке моего мозга под влиянием тестостерона на секунду возникают грязные мысли.

— Ну? – вопрошаю я, пытаясь что-то понять по ее лицу.

— Это мое довольное лицо, – говорит она, продолжая осмотр.

— Ты как-то многовато хмуришься.

— Мне тридцать один год, Зик. Мне это хмурое лицо уже перманентным маркером нарисовали.

— Ты ведь знаешь, что тридцать один год – это молодость? А ты ведешь себя так, словно тебе уже восемьдесят.

— Я тебя почти на десять лет старше.

— На восемь.

— Точно. Можно сказать, на полжизни. Твоей.

— На какие полжизни? Первая половина пролетела незаметно.

Она улыбается одними глазами.

— И вообще, это треть моей жизни. – Пытаюсь привстать, и ее ладонь ложится на мое плечо, удерживая меня на месте.

— Тебе нужно съесть что-то еще кроме печенья. Для поддержания сил. Сможешь запихнуть в себя немного хлопьев? Кукурузные неплохо заходят в сухом виде. Не строй мне рожи, гурман чертов. Мы пытаемся выжить на море, и яйцо пашот ты не получишь.

Слова вылетают из нее скороговоркой. Я с улыбкой смотрю на нее снизу вверх и вижу, как смягчается ее лицо при взгляде на меня, а кожа вокруг глаз собирается в морщинки.