Книга Чужак и не его Сновидица, страница 121 – Рина Белая

Ее взгляд опустился на тонкую книгу, лежавшую рядом с его рукой. Больше она ничего не сказала. Развернулась, прошла по узкому мостику над черной водой и скрылась в темноте прохода, из которого появилась.

— Ты ее впечатлила, – сказал чужак и как ни в чем не бывало вернулся к еде.

Я вытащила монету из кармана и положила на стол между нами. Темный металл тихо стукнул о камень. Несколько секунд я смотрела на выбитые на ней фигуры, потом двумя пальцами подтолкнула монету к нему.

— Можешь оставить себе, – произнес он.

Я покачала головой.

— Нет. Время вышло. Мы возвращаемся.

Первой на поднос отправилась глубокая тарелка густой овсяной каши, щедро сдобренной топленым маслом и политой тягучим медом. Следом я, почти не глядя, взяла три толстых ломтя свежего ржаного хлеба – еще горячего, с хрустящей поджаристой корочкой. В голове мелькнула мысль, что я съем их просто так, без всего. Взгляд упал на общую тарелку с кусочками солоноватого сыра, и я подцепила сразу два. Следом я добавила вареные яйца, пирожок с творогом, четвертинки яблока и большую кружку горячего чая.

После нескольких дней лихорадки и ночи в жилище чужака – домом это место язык не поворачивался назвать – я была голодна так, будто действительно могла в одиночку съесть целого кабана.

Я устроилась в самом дальнем углу трапезной, взяла ложку и принялась есть. Каша оказалась горячей, сладкой от меда и жирной от масла. Хлеб приятно хрустел под зубами, а горячий крепкий чай после солоноватого сыра казался особенно вкусным.

Я ела медленно, с почти болезненным удовольствием, чувствуя, как вместе с едой в тело понемногу возвращаются тепло и силы. Когда голод перестал скручивать желудок тупой болью, а внутреннее напряжение немного отпустило, я наконец подняла взгляд.

За длинными столами стоял привычный утренний шум: звон посуды, голоса, чей-то смех. Кто-то просил передать хлеб, кто-то спорил прямо во время еды, размахивая ложкой, две младшие воспитанницы у дальнего окна тихо хихикали над чем-то своим. Кто-то уже вскочил из-за стола и доедал на ходу, торопясь к занятиям. Воспитанники Обители всегда ели вместе, толкались локтями, делились новостями.

А в жилище чужака все было иначе.

Место для еды, спрятанное от посторонних глаз, и в то же время открытая постель, книги прямо в камне, отсутствие дверей и спокойные разговоры о близости – все это казалось странным, почти постыдным, противоречащим всему, чему нас учили в Обители.

Но хуже всего было другое.

Я до сих пор не могла выбросить из головы Иркалл. Огромные своды терялись где-то высоко во тьме, среди черной породы. Над водой тянулись мосты, похожие на сплетенные человеческие руки. Между каменными провалами с грохотом низвергались бурные потоки, исчезая в глубине. Из стен выступали лица, высеченные прямо в скале. Они не просто выжили под толщей камня. Они сумели построить здесь целый город – древний, мрачный и величественный.

И это никак не укладывалось у меня в голове.

О неназванных в Обители почти не говорили. Их словно не существовало. На уроках истории профессора подробно разбирали войны с северными княжествами, мятежи на побережье, старые династические конфликты, но стоило разговору коснуться неназванных, как сухие факты сменялись туманными фразами о Серых территориях, «стихийных бедствиях» и «неизученных аномалиях». Даже профессор Гэвин, который обычно отвечал прямо на любые вопросы, всегда осторожно обходил эти темы стороной.