Книга Чужак и не его Сновидица, страница 131 – Рина Белая

Наставница закрыла решетку, молча отошла к противоположной стене коридора, опустилась на низкую табуретку и сложила руки на коленях. Согласно приказу, она должна была остаться и следить за мной.

Я уставилась на шар в своих руках. В прозрачной глубине маленький игрушечный замок медленно засыпало искусственным снегом. Я смотрела на крошечные белые хлопья, кружащиеся внутри стекла, и повторяла про себя одну-единственную мысль.

Реальность там, где есть этот шар. Пока я вижу этот замок, я здесь. Я в подвалах Ильвара.

Через несколько часов наставница безмолвно поднялась со своего места. На табурет у противоположной стены села другая женщина – такая же строгая, с плотно сжатыми губами и неподвижно сложенными на коленях руками.

А я продолжала сидеть у стены, прижимая к груди стеклянный шар.

Холод пробирался под одежду. Сначала начали мерзнуть пальцы ног, затем по спине прошел легкий озноб, добрался до ребер и плеч. Камень подо мной словно вытягивал тепло из тела, а сырой воздух подземелья забирался под ворот платья и скользил по коже. Иногда меня начинало мелко трясти, и тогда Буран чуть сильнее прижимался теплым боком к моим ногам.

Больше всего хотелось спать. Веки сами опускались, голова клонилась к стене, пальцы слабели на холодном стекле шара. Я резко растирала лицо ладонями, и это ненадолго помогало, но вскоре все повторялось. Тогда я до боли сжимала запястья или впивалась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться в реальности.

Иногда мне казалось, что я уже задремала на несколько секунд, и тогда внутри мгновенно вспыхивала паника. Я резко вскидывала голову, судорожно оглядывалась по сторонам и только потом понимала, что все еще сижу в келье.

Наставницы менялись каждые три или четыре часа. Поначалу я еще пыталась отслеживать время по их сменам, но вскоре это утратило всякий смысл. После недавней лихорадки я так и не успела по-настоящему оправиться, и холод быстро нашел в этом слабое место. Сначала он просто жег кожу и заставлял неметь пальцы, потом забрался глубже – в суставы, в грудь, в живот. Озноб проходил волнами, зубы начинали стучать сами собой, дыхание становилось коротким, а мышцы то болезненно сводило, то они вдруг становились тяжелыми и ватными.

Иногда одна из наставниц придвигала табурет ближе, и ее тихий, проникновенный голос нарушал холодную тишину кельи. Она говорила мягко, почти ласково, убеждая меня сделать всего один перенос, и тогда этот ледяной кошмар мгновенно закончится. Она обещала, что меня тут же отведут в купальню и дадут наконец отогреть измученное тело, принесут горячий обед и чистую одежду. Даже сквозь туман лихорадки я понимала, если я сдамся сейчас, то потеряю гораздо больше.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Отодвинула шар подальше, чтобы случайно не утащить в пространство сна свой единственный ориентир, и завалилась набок. Камень под щекой оказался ледяным. Я закрыла глаза.

Мысли ворочались тяжело и вязко. Но на этом угасающем фоне вдруг вспыхнуло воспоминание о его руках в момент обвала. Они были невероятно сильными, но при этом удивительно осторожными, когда он прижимал меня к своей широкой груди, закрывая спиной от летящей каменной крошки. Они были горячими – настолько, что мне казалось: только это живое тепло и способно вытеснить из моего тела ледяной монастырский холод. Я хотела снова оказаться в этих крепких, надежных объятиях, уткнуться носом в его плечо и услышать прямо у виска его тихий, чуть насмешливый голос.