Книга Аплодисменты для мисс Салливан, страница 31 – Виктория Малавийская

Артур Миллер долго смотрел на неё в полутьме бара, и в его усталых глазах читалась не насмешка и не сомнение, а нечто гораздо более горькое — невысказанная жалость человека, который слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются подобные обещания. Но вслух он не сказал ничего. Лишь молча кивнул и допил свой остывший кофе.

Когда несколько минут спустя Мэгги вышла на мокрую после дождя улицу, она чувствовала себя уже совсем другим человеком. Растерянность, весь день не отпускавшая её, наконец уступила место чему-то более твёрдому и определённому. У неё появилась первая настоящая ниточка — пусть тонкая, пусть состоящая пока лишь из слухов, но вполне реальная. Оставался лишь один вопрос, на который у неё пока не было ответа: существует ли на самом деле эта загадочная организация — или же весь Нью-Йорк просто рассказывает сам себе одну и ту же городскую страшилку, чтобы хоть как-то объяснить бесследные исчезновения собственных дочерей?

Поздний вечер в подземельях Грэйсона ничем не отличался от полудня, а полдень — от глубокой ночи. Здесь давно перестало существовать привычное течение времени: за толстыми каменными стенами и запертыми железными дверями не наступало ни рассветов, ни закатов. Менялись лишь клиенты. И время от времени девушки, которых приводили на смену тем, кого забирали куда-то дальше по коридору — туда, откуда никто никогда не возвращался.

Для Элис сегодняшний день стал первым после той ночи — ночи, которую она уже никогда не сможет забыть, сколько бы лет ни прошло. Боль так до конца и не отступила: каждое резкое движение по-прежнему отзывалось внутри жгучим огнём, а каждый шаг по холодному полу комнаты служил напоминанием о том, что с ней сделали. Но сегодня она больше не сопротивлялась. Не спорила. Не кричала и не умоляла. Когда дверь открывалась — она поднималась с кровати. Когда входил очередной клиент — на её лице появлялась улыбка. Когда её о чём-то просили — она молча выполняла просьбу, какой бы унизительной та ни оказывалась.

Элис усвоила простую истину, вбитую в неё той единственной ночью крепче любых слов: неповиновение ничего не изменит. Оно лишь вернёт тот же кошмар. Возможно, ещё более страшный. А возможно, закончится куда быстрее — безжалостным выстрелом где-то в глубине коридора, куда её просто больше никто не увидит идущей. Поэтому она делала всё, что от неё требовали. Даже когда тело отказывалось слушаться. Даже когда хотелось закричать от одной лишь мысли о новом прикосновении чужих рук. Каждую улыбку приходилось заставлять появляться на губах усилием воли. Каждое ласковое слово, произнесённое вслух, отдавалось где-то глубоко внутри острым предательством самой себя. Порой Элис ловила себя на страшной мысли, что уже не может с уверенностью сказать, где заканчивается притворство и начинается настоящая зияющая пустота.

Комната, в которой её держали, за эти сутки успела примелькаться до последней детали: широкая кровать с тёмным покрывалом, шкаф, зеркало в простой раме, книги на полке, которые Элис так ни разу и не открыла. Единственным новым штрихом стали портреты в тяжёлых рамах над изголовьем — две ослепительно улыбающиеся женщины с киноэкранов, глядевшие на всё происходящее в комнате с безучастным совершенством.