Книга Аплодисменты для мисс Салливан, страница 47 – Виктория Малавийская

* * *

Позже той же ночью работа окончательно прекратилась — последние клиенты давно разошлись, ливень над Пятой авеню так и не думал стихать, и Джек наконец вернулся в свою комнату: узкая кровать с бордовым покрывалом, шкаф, встроенный бар, полка с книгами, до которых у него так и не дошли руки. Он опустился на край кровати и долго сидел неподвижно в темноте, ощущая, как перед глазами одно за другим всплывают лица. Элис, с её измученной улыбкой и непрерывным страхом в зелёных глазах. Эвелин, чей смех теперь казался ему воплощением холодного расчёта. Грэйсон, невозмутимый и ледяной. Теперь ещё и Мэллори — символ той самой полицейской чести, которая на поверку оказалась не более чем удобной декорацией.

Все эти лица неожиданно сложились перед его внутренним взором в целостную картину, и картина эта не оставляла места для сомнений: закон никогда не придёт сюда. Не потому, что закон бессилен. А потому, что сам закон давно сидит за одним столом с преступниками, деля с ними прибыль и молчаливое соучастие. И тогда в его голове родилась мысль — настолько простая и настолько чёткая, что сердце Джека внезапно застучало быстрее, а ладони покрылись липкой испариной, несмотря на прохладу подземной комнаты. Если эту систему невозможно разрушить снаружи, остаётся лишь один путь. Ударить изнутри. По самому сердцу этого механизма.

Грэйсона нужно убить.

Не арестовать. Не разоблачить перед честным судом, которого попросту не существует в этом городе. Убить. Собственными руками. Не дожидаясь ничьей помощи и не рассчитывая на чудо. Джек поразился той пугающей ясности, с какой мысль прозвучала у него в голове, — ни следа паники, ни капли сомнения — словно решение вызрело в нём задолго до этой минуты, и сейчас он лишь наконец набрался смелости признаться в этом самому себе. В висках стучало, дыхание участилось, и на мгновение ему показалось, что даже стены тесной комнаты слышат каждый удар его сердца.

Он поднялся с кровати и принялся лихорадочно оглядывать скудную обстановку вокруг — деревянный стул у стола, тяжёлое металлическое основание настольной лампы, пустую стеклянную бутылку из-под бурбона, хрустальную пепельницу на тумбе, чугунную спинку собственной кровати. Любой из этих предметов, при должной решимости, мог однажды стать оружием. Но момент ещё не настал: Грэйсон почти никогда не оставался в одиночестве дольше нескольких минут, а свора вооружённых телохранителей, словно бесшумные тени, вечно маячила где-то поблизости, готовая вмешаться при первом же подозрительном движении. Нужно было ждать. Выжидать подходящую секунду с той самой холодной и расчётливой терпеливостью, без которой успех в подобном деле попросту невозможен.

Джек ещё несколько минут неподвижно стоял в темноте, чувствуя, как бешеный стук сердца постепенно начинает выравниваться, уступая место хирургической сосредоточенности. Затем он рванул к письменному столу и, не включая верхний свет, зажёг лишь настольную лампу, отбрасывающую тусклый круг на исцарапанную деревянную поверхность.

Он взял чистый лист бумаги. Взял ручку. И начал писать — быстро, уверенно, без единой помарки или исправления, будто эти слова давно созрели где-то глубоко внутри и лишь дожидались подходящего момента, чтобы вырваться на бумагу. Он не позволял себе останавливаться, не позволял сомнениям взять верх, — рука двигалась стремительно, ритмично, с напором, пока наконец не вывела последнюю строку.