Книга Петля Сергея Нестерова, страница 92 – Руслан Григорьев

— Сергей Владимирович, зайди.

Оказавшись один на один, Георгич начал воспитывать Нестерова, указывая на несерьезность его поведения. Потом не выдержал и, сдерживая прорывающийся смех, рассказал, как зашел к нему Гордин и в самых разных вариациях принялся уговаривать не писать рапорта: мол, пятен почти не видно, они практически слились с цветом кожи; просто ему в очках так показалось. Прощения просил, чуть на колени не грохнулся.

— Я никак не мог понять, что, собственно говоря, происходит, пока он на тебя не сослался. – Петр Георгиевич вытер набежавшую от смеха слезу. – Смотри, Серега, сгоришь ты со своими шуточками.

Тогда все прошло гладко. Федька стал более осмотрительным и тактичным, наука явно пошла впрок. Хотя Нестеров временами чувствовал, что Гордин, конечно, обо всем догадался.

А теперь они все трое оказались здесь и в тех же ипостасях, что и раньше: руководитель и два сотрудника…

Воспоминания не мешали Сергею работать; к завершению шло очередное оперативное письмо в Центр, когда раздался звонок и шифровальщик, посмотрев в глазок, щелкнул замком, впуская в референтуру Гордина.

Федька выглядел страшно довольным и сиял, как пятак начищенный.

— Давай шуруй, Нестеров. Георгич ждет тебя, – он, опережая возможные вопросы, добавил: – Я про тебя ничего не говорил. Наверное, кто-то из референтуры капнул.

Путь до кабинета шефа много времени не занял.

— Разрешите, Петр Георгич?

— Заходи, Сергей Владимирович. – Шибанов внимательно посмотрел на него. – Что-то ты плохо выглядишь, друг мой. Не заболел, случаем?

— Да нет, спал мало. А что, заметно?

— Еще бы. Вон, какие мешки под глазами. Давай рассказывай, что у тебя за бессонница такая. Сексуальные фантазии замучили? Излагайте, товарищ Нестеров! Всю, можно сказать, правду-матку выкладывайте. А вдруг вас лечить надо, антистоин выписывать или брому какого-нибудь накапать?

У Шибанова юмор от серьезного настроя трудно было отличить, и, хочешь – не хочешь, надо было отвечать.

— Сон приснился, врагу не пожелаешь.

— Да ты, что? – Петр Георгиевич с самой располагающей улыбкой откинулся на спинку стула и приготовился услышать, судя по всему, занимательнейшую историю. – Ну-ка, ну-ка, рассказывай…

И Нестеров не обманул его ожиданий.

— Идем с Любашей по Арбату. Весна, тепло совсем, листочки распустились, солнышко светит, птички поют. Красота! Вдруг моя ласточка радостно так вскрикивает: «Николаша, здравствуй!» И вся из себя красивая бросается к идущему навстречу мужику. Ну, охи, ахи, вздохи, телячьи восторги… Я стою, вообще, не пришей рукав. Между делом она так небрежно бросает, махнув ручкой в мою сторону: «А это мой муж, Сережа». И пошла дальше чесать. Поболтали они минут пять, и мы разошлись, пошли каждый своей дорогой. Я разозлился страшно, хотя сам не пойму, отчего. То ли оттого, как она меня представилаили еще от чего-нибудь… Не знаю. Иду, соплю в две дырки, а Любочка моя заливается: «Ах, Николаша! Какой он статный, представительный мужчина. В институте был так себе, смотреть не на что. А сейчас? Красавец!»

Шибанов, положив руки на стол, внимательно следил за развитием сюжета, тем более что Сергей, захвативший пространство кабинета, как всегда в своих выступлениях на публике, лицедействовал не хуже актера.

— А она не унимается, – Нестеров продолжал спектакль, раскладывая на голоса. – Теребит меня, как грушу: «Ну, что молчишь? Правда, Коленька – красавчик?» Нет, вы представляете, Петр Георгиевич: Ко-лень-ка. Ядрена матрена! При живом-то муже – Коленька! Я зубы стиснул, молчу, как карп на сковородке. А она будто не замечает: «Сережка, не будь букой. Что ты надулся? В конце концов, ты можешь быть объективным? Это же самая настоящая правда – Николаша прекрасно выглядит и тебе есть на кого равняться».