Книга Нестеров. Превращения, страница 175 – Руслан Григорьев

Но оказалось, что это мечты, юношеские грезы. Кого здесь ловить, кошмарить? Старика этого? Вот он! Сидит перед ним, еле-еле душа в теле. Надавишь – сломается. Тут другой подход нужен, другой.

— Как чувствуете себя, Борис Семенович? – со всей аккуратностью начал Сергей.

Бледно-розовые губы раздвинулись наподобие улыбки, и Савельев едва слышно ответил:

— Спасибо, как обычно.

— Простите! Вы хотите сказать, что всегда себя так чувствуете? Это ваше обычное состояние?

— Да. А что здесь такого? – Савельев недоуменно поднял брови.

— Ну как же? Михаил Константинович сказал, что вы серьезно больны, на карантине.

Савельев потупил голову и, глядя в пол, глухо произнес:

— Раз Михаил Константинович сказал, значит, так оно и есть, – и повторил: – Я серьезно болен, на карантине.

Войти в контакт, найти общий язык не получалось, и Нестеров попробовал зайти с другого конца.

— Знаете, Борис Семенович, а я вас, честно говоря, не узнал…

— А мы разве знакомы?

Савельев поднял голову. В слегка окрепшем голосе – язвительность, в открытых светло-голубых глазах – насмешка. Несмотря на отрицательный в целом ответ, Сергей обрадовался – есть живая ответная реакция.

— Я перед отъездом, Борис Семенович, с вашим личным делом знакомился и помню вашу фотографию. Там вы совсем другой, значительно моложе…

— Да? – Руки Савельев положил на стол, пальцы дрожат, как у мужика с крепкого похмелья. – Там старая фотография, давно фотографировался. – Угол рта насмешливо пополз вверх. – Значит, личное дело мое изучали. Много интересного нашли?

По интонации, с какой был задан вопрос, Нестеров понял: на конфронтацию человек настроен, а может, его настроили.

— Много, мало – разве это важно? Есть вещи, на которые я, например, не мог найти ответа. – И он задал вопрос, который действительно, без всякой натяжки, чисто по-человечески, его интересовал. – Борис Семенович, скажите: почему вы не поехали на мамины похороны? В деле есть копия телеграммы, которую кадры направили сюда, в Фурат, а объяснений нет.

С самого начала главбух Савельев пристально, с затаенной ненавистью, смотрел на Нестерова, а тут, осознав суть вопроса, резко изменился в лице – у него ушел страх, отрицание всего и вся, и пришла боль: страшная большая острая боль. На его глазах стали закипать слезы, он пытался сдержаться и не мог, это было свыше его сил. Противная соленая жидкость непрестанным ручьем потекла по небритым щекам и подбородку. Губы искривились, ходуном заходили руки, лежащие на столе. Савельев начал судорожно всхлипывать, пытаясь что-то сказать – все время у него пробивалась буква «М», может, «мама» хотел сказать. Постепенно, выпив воды, он начал успокаиваться, приходить в себя. И только Нестеров хотел спросить: как же все произошло и кто виноват, как распахнулась дверь, и в кабинет влетел Хорунжий. Савельев, услышал, обернулся и чуть со стула ни упал, увидев своего начальника. Михаил Константинович, будто знал все наперед, сразу налетел на Нестерова.

— Что вы себе позволяете, Сергей Владимирович? Кто дал вам право издеваться над человеком? Видите, у него же нервы слабые! Я так этого не оставлю! Я на вас жаловаться буду! Боря! Боренька! Голубчик!

Хорунжий наклонился к Савельеву, а тот отшатнулся от него и закрылся руками. Не обращая внимания на Нестерова, торгпред, как капризного нелюбимого ребенка, начал уговаривать своего ценного сотрудника.