Книга Нестеров. Превращения, страница 42 – Руслан Григорьев

За время пламенной, импровизированной, в чем-то не очень логичной речи Нестерова Мишка несколько раз менялся в лице.

— Нет! Вы погодите, Сергей Владимирович! Наговорили мне тут тридцать бочек арестантов и после этого так спокойненько говорите: «Пошли спать!» Нет, вы скажите: вы что, шутки так шутите? Или чего-нибудь знаете про меня?

Сергей почувствовал, что перегнул палку: будет теперь Волков о плохом думать, а завтра за руль, так и до аварии недалеко, надо спасать положение.

— Ну ты что, Миш? Повелся? Это я так шучу, дорогой ты мой! Шучу! Не бери в голову!

— Ну и шуточки у вас, Сергей Владимирович! – Обиженно протянул Мишка. – Назвали меня потенциальным предателем, склонным к измене родине человеком. Вы же как старший товарищ должны понимать, что такими вещами не шутят…

— Ладно, все! Извини. Пойдем лучше спать. – Нестеров приобнял немного упирающего Михаила за плечи и повел к дверям гостиницы. Что-то внутри подсказывало: Волков этот прикол запомнит. Хорошо это или нет, Сергей пока не знал.

Следующим утром в ресторане Нестеров заметил, что Костик-«Велогонщик», вопреки всегдашнему жизнерадостному настроению, грустный и неулыбчивый.

— Что случилось, Костян? Ночные кошмары замучили?

— Да, нет. Просто задумался. Я уже пятый раз на перегоне, а привыкнуть к здешней жизни никак не могу, скучно здесь, Сергей Владимирович. Достала меня эта тишина болотная. Во где все! – Он рубанул ладонью поперек горла.

— Не понял. Что значит «тишина достала»?

— А то! Ходят, как мухи сонные, ездят четко по правилам, пешеходов пропускают. Где это видано, чтоб пешеходов-дебилов пропускать? Все у них тихо, мирно, благородно. Болотное царство! Ничего не происходит! Тягомотина какая-то. То ли дело у нас: откроешь газетку, включишь радио или телевизор – красота: этого из автоматов в клочья порвали, этого в тюрягу засадили, там авария на заводе случилась – тридцать два трупа. Жизнь бьет ключом! А здесь? Ничего! Скучища! Раз в год приедут наши, порядок наведут, со своими разберутся, так они от страха десять раз на толчок сбегают. Хилый народец, неинтересный. Домой хочу, к нашим.

— Ничего, дорогой! Приедешь в свое Коньково-Деревлево, развеешься! Ты мне лучше скажи: имя Рудольф Якимов тебе что-нибудь говорит?

— Рудя? Есть такой хрен с картошкой, крутится у голландцев, в основном на переводах подрабатывает.

— Он что, русский?

— Советский. Мы, как первый раз приехали, он к нам в гостиницу пришел, познакомиться. Рассказал, что приехал сюда еще в конце восьмидесятых на стажировку в университет, название у него какое-то мудреное, сейчас не помню. Поучился, пожил, понравилось. С девчатами местными шуры-муры закрутил, только одна тяжеленькая стала, а у них тут строго. Не повезло, конечно, Руде – страшна девица, как термоядерная вспышка. Прости меня, Господи! – Костик то ли в шутку, то ли всерьез широко перекрестился. – Домой возвращаться не захотел, холодно и голодно у нас. Написал заявление в парламент или, может, куда повыше, что на родине его гнобят за любовь к демократии и, как вернется, сошлют в Сибирь, в лагерь, вместе с беременной женой-голландкой. Попросил, значит, убежища. А им что, жалко? Им девку свою и будущего ребенка жалко – дали ему это убежище. Пенсию назначили нехилую. – Костик запил свой спич соком и хотел продолжить, но Нестеров его перебил.