Книга Старик, страница 117 – Алекс Лоренц

Я отворил на ладан дышащую, серую от времени калитку, прошел на захламленный двор. Из будки выскочила собачонка, сварливо забрехала. Я поднялся на скрипучее крыльцо, постучал в дверь.

Ждать пришлось долго.

Из сенцев донесся грохот корыта или таза, гневные проклятия грубым женским голосом.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Крепкая, широколицая. Из тех самых, про которых говорят, что коней на скаку умеют останавливать.

Вопросительно уставилась на меня. Явно не ожидала увидеть здесь престарелого чужака с потрепанным походным рюкзаком за спиной.

— Здравствуйте, – поприветствовал я. Заранее заготовленная и тысячу раз прокрученная в голове речь застопорилась, словно сломавшийся трактор.

— Здрасьте, – оторопело ответила она, оглядывая меня с головы до ног.

— Я… видите ли, я родился в этой деревне…

— Та-а-а-а-ак. – Ее удивление, слегка враждебное, постепенно сменялось неподдельным интересом.

— Мы с матерью уехали отсюда еще в пятидесятых, когда исчезла моя сестра и умер отец.

— Проходите.

Наталья – так звали хозяйку – усадила меня за стол в тесной кухоньке, заварила чай. Рассказала, что сама коренная, в третьем поколении. Назвала фамилию семьи, я вспомнил. Хорошие были люди.

— Мать моя тут, за стенкой отдыхает, – сообщила она.

— Нюрка?! – воскликнул я.

Нюра, моя ровесница. Я ее хорошо помнил. Девочка, которая наверняка потом выросла в первую школьную красавицу.

— Она самая, – по-доброму засмеялась Наташа. – Из-за нее и не могу отсюда уехать. Так бы давно уж переселилась к детям в город. У них своих сорванцов семеро по лавкам, моя помощь бы пригодилась. Но мать у меня с тем еще норовом. Не поеду – и все тут. Это как же – родную деревню бросить! А у нее деменция, за ней глаз да глаз. Сегодня человек человеком, а завтра не помнит, как собственную дочь звать. Дернет ее черт пойти в лес, заблудится – и пропало дело. Тут у нас болота… да вы и сами знаете, Анатолий Васильевич. Поговорить хотите?

— Если можно, – охотно согласился я.

Наташа ушла в соседнюю комнату. Было слышно, как она терпеливо объясняет плохо соображающей матери, кто приехал и что от нее требуется. Мать долго переваривала информацию, бормотала, а потом воскликнула:

— Толик?!

Она вышла на кухню. Я встал ей навстречу. Мы обнялись, посмотрели друг другу в глаза.

— Я б тебя и не узнала, если б встретила, – прошамкала Нюра.

Выглядела она как обычная пенсионерка весьма преклонных лет. Как очень больная старая женщина, которая тем не менее все еще кое-как цепляется за ускользающую жизнь. Я бы тоже, встретив ее случайно, ни за что не распознал за кожей цвета пергамента, испещренной глубокими расселинами морщин, за сединой, за блеклыми глазами – никак не узнал бы улыбчивую красавицу Нюрку с русыми косами.

Выяснилось, что после девятого класса она, как и я, поступила в педагогический, только в Калуге, а не в Брянске. Там выучилась на словесника, вернулась в родную деревню и сорок с лишним лет работала в школе, пока та не закрылась в девяностые. А я рассказал свою историю. Женщины дружно ахнули, узнав, что я стал пенсионером буквально на днях.

Мы вспомнили старых друзей, знакомых. Многие умерли, остальные десятки лет назад потерялись из виду. Помрут последние старожилы – и не останется ничего от моей Тюфини.