Книга Старик, страница 96 – Алекс Лоренц

Почувствовав нутром октябрьскую серую сырость, я открыл глаза.

Надо мной нависало свинцовое небо. Дело к вечеру. Сумерки сгущались.

Я приподнял голову. Хрустнули шейные позвонки. Ноги почти по колено скрылись в липком белесом похлюпывающем коконе.

У моих ног ТВАРЬ. Паучьи лапки толщиной со спицы. На пузатом туловище симметричный сине-бежево-красный узор. Голова с кулак – голова Науменко. Без очков. Кожа отливает синевой. Глаза мертво, хищно блестят.

Тварь разинула рот и издала каркающий звук, от которого меня пробрала дрожь.

– Ка-а-а-а-а-а-а-а-ар! – снова обратилось ко мне кошмарное существо, сверля злобным стеклянным взглядом.

Меня обдало смрадом сырой гнили – как в забытом погребе, где преет перележалая картошка. Я закашлялся. Из пасти чудища с вкрадчивым шелестом выстрелила белая струя. Пахла она концентратом теплого белка – резко, густо. Нить прилипла к моим брюкам выше колен.

Ноги самопроизвольно дернулись и разорвали сотканный пауком кокон. Я с несвойственной моему возрасту прытью вскочил, схватил трость и принялся охаживать чудовище набалдашником. Паук блевал жирной черной кровью, каркал по-вороньи, норовил удрать, но я вновь и вновь обрушивал на него птичий клюв. Круглое черное туловище и иссиня-белая голова сминались, как бумага. Черная жижа забрызгала мои брюки и туфли. Не чувствуя усталости, я лупил, пока паук не превратился в гадкую мешанину из скользкой оболочки и полужидкого содержимого. Смятая голова, теперь похожая на изуродованный подтухший фрукт, что-то пропищала. Я брезгливо пнул ее носком туфли.

– Ты украл мою го…

Он не договорил: я с улыбкой наслаждения втоптал его рот в растревоженную, влажную лесную подстилку.

Впереди замаячила детская фигурка. Девочка в грубо тканном черном платьице и красном платочке.

Тамара.

Сбросив свою видимую оболочку, обескровленную и высосанную, я двинулся за сестрой. Я парил над кустарником и болотцами, просачивался сквозь торчащие корнями кверху выворотни.

Когда мне открылась поляна с покосившейся избой, я вновь обрел озябшее от лесного холода тело.

Тамара стояла у избушки спиной ко мне, слегка опустив голову. В моей черепной коробке что-то щелкнуло. Глаз дернулся, словно напуганный грызун. Еще щелчок – Тамара стала медленно поворачиваться ко мне лицом. Щелчки участились. Поселившееся в моей голове насекомое не то пробудилось ото сна, не то осмелело и перешло в наступление. Каждый щелчок отдавался резкой болью.

Может быть… вот он – ИНСУЛЬТ?

Тамара повернулась ко мне.

То была не она. Вместо чистого, невинного детского личика сестренки – складчатый кожаный мешок. На морщинистом кругляше едва различимы заплывшие глазки да нитка рта с опущенными уголками.

Дрянь вскинула голову, разинула пасть размером с всю морду. Зубы – как толстые ржавые швейные иголки. (Может быть, то и были швейные иголки?) Она вытянула вперед когтистые лапы, до того скрытые в длинных рукавах, и через поляну ринулась на меня.

От нестерпимой боли, охватившей все внутричерепное пространство, я обессилел. Моя голова тряслась. Внутренний близнец рассвирепел. Ему явно что-то не нравилось. Или… предсмертная агония? Ведь должен же он когда-то умереть. Причем не обязательно вместе со мной. Если отдаст богу душу раньше, то меня вскоре поразит сепсис – и я отправлюсь следом.