Книга Собаня, страница 48 – Алекс Лоренц

Она выбралась из оврага, продралась сквозь чащобу, вышла на наезженную грунтовую дорогу – еще одно ответвление от той, по которой Анатолий привез ее в свой деревенский дом.

Впереди, в шуршащей дождем тьме, виднелась низкорослая, сгорбленная фигура. Плелась, пошатываясь.

Ускорив шаг, Николь догнала ночного путника.

— Эй! – негромко позвала она, приблизившись.

Он повернулся. Деревенский алкаш, что побирался возле сельмага. Воняющий перегаром, в грязной одежде. Направил на девушку мутный, расфокусированный взгляд. Сделал добрый глоток из початой чекушки.

— О, а мы знакомы! – слюняво ухмыльнулся он, вытерев губы рукавом. – Соткуда идешь?

— Оттуда, – показала она. – Там раньше была деревня, сейчас один дом.

— Маниловка называется, – сообщил он. – А я с Золятки.

Вот и узнали название этой дыры. Самое время звонить в полицию.

Николь полезла за телефоном в карман, но там было пусто. Видать, обронила, пока спасалась от бультерьера. Или вообще оставила в доме – какая теперь разница…

— Чего у вас тама стряслось? – спросил булдырь.

— Долго объяснять, – сказала она. – Меня пытались убить. Надо позвонить в полицию. У вас есть мобильный телефон? Я заплачу.

— Ух, – оценил мужик и икнул. – У меня-то мобилки нету, но у нас в деревне стоит етот, как его… таксофон – во. Звонить бесплатно, если че вдруг, как грится. – Он сделал еще глоток, потом спохватился – вспомнил о вежливости: – Водку бушь? – и протянул даме бутылку.

Она с благодарностью приняла угощение, отхлебнула. Паленое пойло обожгло пищевод. Она поморщилась.

— Меня Василием звать.

— Я Николь.

— Городские, блин… – посетовал мужик. – Понапридумают имен нерусских, тьфу! Ладно, пошли. Тута недалеко.

— Много людей в вашей деревне? – поинтересовалась Николь, хромо плетясь рядом с шатающимся Василием. Поврежденное колено опухло, отяжелело.

— В нашей-то? Да почти что никого. Я да мамка лежачая. Тута раньше два моста было через реку в райцентр, а лет пять назад один смыло по весне. А он прям рядом с нашей Золяткой. Восстанавливать не стали: мол, невыгодно. Вот все и поразъехались, дома побросали. А мне и ехать-то некуда. Я инвалид детства. Неполноценный. На пенсию маленькую выживаю. Ну, ты пóняла. И мамку не брошу тож подыхать как собаку.

С юродивым деревенским пропойцей, напугавшим ее у сельмага, Николь чувствовала себя в безопасности. Теперь все позади. Сейчас они доберутся до деревни, она позвонит в полицию, ублюдка поймают и накажут…

Золятка – несколько улиц, все пустующие. С мрачными, мертво глядящими окнами. На деревушку легла неизгладимая печать запустения.

По дороге Николь не очень-то много разговаривала с хануриком Василием: тот отчаянно боролся с взрывной икотой.

У одной из почерневших хибар он остановился, стал рыться в карманах, ища ключи.

— Так где здесь все-таки телефон? – спросила Николь. Ей хотелось как можно скорее со всем разобраться и оказаться дома – подальше от этих гиблых мест.

— Щас покажу, – пообещал Василий, отпирая замок. – Надо мать проверить, не померла ли. А то я подзадержался… Ты зайди покамест, посиди у печки, погрейся. Я мигом.

Она шагнула внутрь следом за Василием и окунулась в приторный чад неухоженного жилища. Пахло носками, кислой капустой, кошками и лекарствами.

— Щас я, мигом, – повторил Василий и скрылся за занавеской, заменявшей межкомнатную дверь.