Книга Царь Скорбь, страница 162 – Джо Хилл

— Элла обвенчалась с ним в девяностом, на территории ранчо, занимающего девять тысяч акров земли штата Айова, где проживает Мэтьюз. Проживает он там не один: в соседях у него еще около сотни человек, в основном – члены семи многолюдных, вооруженных до зубов семейств. Клеем, соединяющим их, служит их собственная религия, Церковь Писания Царства Небесного, одно из направлений теологии Христианской Идентичности^[114].

— Теология Христианской Идентичности… Это не те чудики, что змей укрощают? – спросила Гвен.

— Вот Элли им и подкинет змея для укрощения, – буркнула Донна. – Пусть укрощают на здоровьице…

— Нет, Христианская Идентичность – это белые расисты, – объяснил Ван. – Считающие, что лучший крест – тот, который горит во дворе перед домом черного.

— Теоретически, – продолжил Колин, – за главного у них пастор, старенький проповедник по имени Джейкоб Вейланд. Этой сотне Вейланд проповедует лично, а еще тысячам к тридцати человек обращается во время воскресных служб по радио, на коротких волнах. Плюс несколько AM-радиостанций ретранслируют его передачи. Однако за кафедрой всем заправляет Горацион. Владельцем всей собственности значится он – под настоящей фамилией, Мазерс, – и именно он обеспечивает их общую платежеспособность. Публично они утверждают, будто, согласно заветам Писания, ведут жизнь аграриев, но в действительности их хлеб – оружие. Особенно хорошо они зарабатывают, переделывая полуавтоматическое оружие в полноценное автоматическое и торгуя им из-под полы поблизости от оружейных выставок.

— И вот так всегда, если запрещать что не надо! – объявила Донна. – Запреты создают черный рынок, обогащая подонков вроде Горациона Мэтьюза!

— В точности моя мысль насчет марихуаны, – поддержал ее Ван. – Как я рад, что ты, Донна, наконец-то согласна со мной! Ты ведь подпишешь мою петицию насчет ее легализации, как только мы с этим закончим, да?

— Ага, прямо на твоей заднице и распишусь. Каблуком, – отрезала Донна.

— Давай дальше об Элле Греш, – напомнил Колину Артур.

— И о ее дочери Джун, – добавила Гвен.

— В ноябре девяносто второго одна из трех падчериц Горациона, Невинность – то есть, по-нашему, Джун, – явилась к бабушке в тоненькой блузке и джинсах, неудержимо дрожа от холода, а ее мокасины изорвались в клочья. И неудивительно: сбежав с ранчо, она прошла и проехала на попутках почти сорок миль. Джун сообщила бабушке, что Элла мертва, а умерла еще в августе. Сказала, что ее мать испеклась заживо.

Летом Элла-Вера узнала, что Горацион трахает Джуни, насилует приемную дочь, и начала строить планы ночного бегства. Собрала сумки, оплатила автобусные билеты, однако Горацион прознал о ее намерениях. Прознал и заточил Эллу в Доме Размышлений на пять дней, подумать о собственной нетвердости в вере. А Домом Размышлений у них называлась каменная будка такой высоты, что не встать во весь рост, с железным полом и железным же люком, запирающимся снаружи. На третий день Вера начала кричать. К вечеру четвертого дня умолкла. Голос окончательно сорвала. Четвертый день оказался самым жарким за всю неделю: снаружи девяносто восемь градусов, а в Доме Размышлений – все сто шестьдесят^[115], то есть чуточку выше, чем в зерносушилке. А высота будки позволяла только стоять на коленях, почти касаясь лбом пола. И вытащили оттуда после без малого недели этакой медленной жарки не просто истощенный труп – мумию в хрустящей корочке. О смерти ее сообщать никуда не стали. Похоронили тело в пределах ранчо, на семейном кладбище, и дело с концом.