Книга Царь Скорбь, страница 96 – Джо Хилл

Напряженность не отпускала Артура весь день, копилась, сгущалась, словно грозовые тучи на горизонте, ведущие за собой мрачную, гнетущую, пульсирующую электричеством тьму… вот только гнет и пульсация электричества нарастали в его голове, а стрелы молний вспыхивали позади глазных яблок. Часам к трем головная боль усилилась так, что ему сделалось не до учебы. Слова на странице кипели, кружили, будто стая воробьев.

Остаток дня Артур просидел за кухонным столом, горбясь над книгой, которую не мог читать, и нервно поглядывая в сторону телефона. Он ждал звонка, неизвестно отчего чувствуя: если Джейн Найсуондер мертва, кто-нибудь да позвонит. Возможно, его удостоит звонка сам Царь Скорбь!

«В таком случае, – подумалось Артуру, – из отверстий наушника в трубке наверняка начнут сочиться струйки драконьего дыма».

Когда телефон наконец зазвонил, Артур едва не вскрикнул. Увы, звонил всего-навсего волонтер из «Марша даймов»^[74] с вопросом, не может ли он пожертвовать пятью долларами, дабы изменить чью-то жизнь.

Легче Артуру так и не стало – ни в тот день, ни назавтра. «Гроза» не желала, отказывалась начинаться. Не раз и не два вспоминал он о летнем тепловом куполе над городами, о знойном, удушливом, тяжелом от влаги воздухе, о молниях, сверкающих на горизонте, пока все вокруг замирает, ожидая, когда же, наконец, разразится, разорвет небеса канонадами грома гроза.

Ту же самую напряженность Артур замечал и в остальных. По утрам Ван шел рядом с ним к кампусу бледный, точно молочная сыворотка, как будто еще не оправился от гриппа, и зачастую лишь на полпути к аудиториям обнаруживал, что тащит с собой не те книги. Элли с Донной все это тоже не обошло стороной. Казалось, Элли навсегда потеряла щетку для волос: ее светлые, оттенка кукурузного шелка волосы постоянно торчали во все стороны неопрятной невесомой копной, точно заряженные статикой. Порой она начинала немузыкально мурлыкать себе под нос «Puff the Magic Dragon», а Донна, замечая ее пение, неизменно орала: «Заткнись!» – да так громко, с такой злобой, что все вокруг вздрагивали. Замечал Артур странности и за Гвен. Ближе к вечеру, в то самое время, когда Гвен делала уроки у кухонного островка, он частенько заворачивал в Терновники. Стоило ему войти в кухню, Гвен бросала на него взгляд, каждый день один и тот же, исполненный уныния и тревоги. «Нет, ничего, до сих пор никаких новостей; когда же мы наконец узнаем, что произошло, долго ли, долго ли нам еще ждать?» – говорил ее взгляд. Тогда Артур обнимал ее, сидящую на табурете, а Гвен утыкалась лицом в его грудь, и Артур всякий раз явственно чувствовал спиной легкую дрожь обнимающих его рук. Один только Колин казался прежним, самим собой – и то Артур в этом порой сомневался. Пожалуй, Колин сделался отрешеннее, чем обычно, а еще обзавелся пунктиком насчет наведения порядка: то и дело поправлял бумаги и книги так, чтобы ровно лежали вдоль края дедова письменного стола, то аккуратно раскладывал на библиотечном диване подушки.

Казалось, всей этой затяжной неизвестности, ужасающему неведению не будет конца. С какого-то момента друзья начали встречаться в студенческом культурном центре, коротая время за замороженными пудингами на палочках от «Джелл-О» и бесцельной, без азарта игрой в «Счастливый случай». Теперь Терновники казались им лучшим местом для сборищ далеко не всегда. Мать Гвен, заметив общий настрой, начала приставать к ним с нервными, подозрительными вопросами: с чего, дескать, вы все дерганые, как кошки, да не балуетесь ли не дай бог наркотой – ведь дочка с вас пятерых пример берет… Встречи в кампусе исключали из компании Гвен, что очень не нравилось Артуру, но Колин рассудил: так оно будет лучше.