Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 14 – Andy Smith

Я стою у мангала с Лёшей. Переворачиваю куриные крылья. Пью пиво из бутылки. Делаю вид, что мне нормально.

Мне не нормально.

Потому что Кирилл сидит рядом с Соней — снова, — и они разговаривают, и я слышу обрывки: что-то про иллюстрацию, про стиль, про заказчика, который хочет «больше динамики в композиции». Профессиональный разговор. Коллегиальный. Безобидный.

Но его рука лежит на спинке её стула.

Не на ней — на стуле. Это важное различие. Он не касается её. Он обозначает пространство. Очерчивает территорию — не агрессивно, не собственнически, а мягко, по-мужски, тем языком тела, который женщины читают мгновенно, а мужчины — только если этот жест направлен на их женщину.

Она не была моей женщиной уже три месяца. Но тело — тело не знает. Тело помнит каждое прикосновение, каждый раз, когда моя рука лежала на спинке её стула, и каждый раз, когда она чуть откидывалась назад, и мои пальцы касались её плеча, и она не убирала — просто оставалась, и это ощущение — хлопок между лопатками, волосы на затылке, тепло — было домом.

— Ты сейчас сломаешь ту бутылку, — говорит Лёша негромко.

Я смотрю вниз. Мои пальцы сжимают бутылку так, что костяшки белые. Разжимаю. Делаю глоток. Пиво тёплое и горькое.

— Он кто? — спрашиваю.

— Кирилл? Дизайнер. Иллюстратор. Работает в студии, с которой Соня делает серию. Даша их познакомила, кажется, месяц назад.

— Месяц, — повторяю. Месяц — это ничто. Месяц — это тридцать дней. Мне понадобилось тридцать дней, чтобы понять, что я хочу провести с Соней жизнь. Кому-то другому может понадобиться столько же.

— Они не вместе, — говорит Лёша, читая мои мысли с точностью, которая раздражает. — Насколько я знаю. Но он старается.

— Вижу.

— И ты — тоже старайся. Только в другую сторону. Не конкурируй. Просто — будь. Будь тем Марком, которого она любила.

— Она любила Марка, который смотрел на неё, — говорю я, не отрывая взгляда от мангала. — А я — Марк, который отвернулся. Это разные люди.

— Нет. Это один человек. Ты просто забыл. Вспоминай.

Лёша забирает у меня лопатку, отправляет меня «отдохнуть, ради бога, у тебя лицо как у человека, которого заставили решать интегралы», и я иду к столу, сажусь — не рядом с Соней, не напротив, а по диагонали, на расстоянии, которое позволяет мне видеть её, не таращась.

Часы идут. Солнце катится к закату. Вино льётся. Голоса становятся громче, смех — свободнее. Маша рассказывает историю о том, как они с Петей встречали Новый год в Стамбуле и заблудились в Гранд-базаре, и Петя купил ковёр, который до сих пор не влезает ни в одну комнату. Все смеются. Соня тоже — и в этот раз смех ближе к тому, прежнему, на вдохе.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Не потому что история смешная — хотя она смешная, — а потому что Соня смеётся, и этот звук действует на меня как анестезия: пока он длится — не больно.

Около девяти вечера, когда солнце уже село и гирлянды зажглись, превращая навес в маленькую вселенную из тёплого света, Кирилл встаёт и идёт к колонке. Переключает музыку. Что-то медленное, джазовое — саксофон и фортепиано, и мелодия обволакивает, как дым.

— Дамы и господа, — говорит он с улыбкой, — предсвадебный танцпол объявляется открытым.

Лёша тут же хватает Дашу — кружит её, маленькую, хохочущую, босую на траве. Петя и Маша поднимаются, обнимаются, качаются на месте. Ника тянет своего мужа, который сопротивляется ровно три секунды.