Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 17 – Andy Smith

Я сажусь напротив. Он подвигает ко мне тарелку. Я беру бутерброд. Жую. Не чувствую вкуса, но жую — потому что тело требует топлива, даже когда душа на голодном пайке.

— Ты выглядишь как дерьмо, — говорит Лёша. Без предисловий. Без «как дела». Прямо в точку. Это — Лёша.

— Спасибо.

— Серьёзно. Круги под глазами, как у енота. Ты спишь?

— Сплю.

— Сколько?

— Достаточно.

— Марк. — Он ставит кружку. Смотрит на меня. Взгляд — тяжёлый, медвежий, из тех, от которых не увернёшься. — Хватит.

— Хватит — чего?

— Хватит врать. Мне. Себе. Ей. Всем. Ты три месяца живёшь в квартире, которая пахнет ею, работаешь по четырнадцать часов, не ешь, не спишь, и ведёшь себя так, будто всё в порядке. А я смотрю на тебя — и вижу человека, который медленно тонет и думает, что если он будет тонуть достаточно тихо, никто не заметит.

— Лёша…

— Ты потерял её, Марк. — Голос — ниже, тише. Не обвинение — факт. — И не потому, что ты «много работал». Ты — не работал. Ты прятался.

Тишина. Бутерброд в моей руке. Помидор, масло, хлеб. Я смотрю на него — на бутерброд, — и не могу ответить, потому что он прав. Лёша — единственный человек, который может сказать мне это и не получить в ответ «ты не понимаешь». Потому что он — понимает. Он знал нас обоих. Он видел.

— Я не прятался, — говорю я. Но слышу себя — и слышу ложь.

— Прятался. За чертежами, за проектами, за «ещё один дедлайн, потом поговорим». Ты чертил стены — и прятался за ними. Она стучалась — ты не открывал. Она ждала — ты не приходил. И когда она перестала стучать — ты удивился. Как будто дверь была обязана быть открытой. Как будто она — была обязана ждать.

Я кладу бутерброд на тарелку. Аппетит — если он был — ушёл.

— Я скучаю по тарелке, Лёша, — говорю я. Тихо. — По чёртовой тарелке, которую я не ел.

Он смотрит на меня. Не спрашивает — по какой тарелке. Он знает. Или не знает, но понимает, что речь не о тарелке.

Была ночь с субботы на воскресенье. Он помнит день точно, потому что в субботу работал до полуночи, и когда вернулся домой, в квартире горел свет.

Соня сидела на кухне. Не с книгой, не с чаем — просто сидела, руки на столе, ладонями вниз, смотрела на столешницу. Когда он вошёл, не подняла головы.

— Соня.

— Садись, — сказала она.

Он сел напротив. Первое, что заметил: у неё не было слёз. Он всегда ждал слёз — как сигнала, как предупреждения. Но она не плакала. Она смотрела на него — ровно, устало, так смотрят на дальнюю дорогу, которую предстоит пройти и которую не хочется, но откладывать больше нельзя.

— Я хочу развестись, — сказала она.

Он слышал эти слова. Отчётливо, ясно, каждый звук по отдельности. И первая мысль — не «нет», не «как», не «почему» — а: какая у неё усталая спина. Она сидела прямо, как всегда, но что-то в этой прямоте — не уверенность, а усилие.

— Соня, — сказал он. И замолчал.

Что он хотел сказать? «Давай поговорим»? Они говорили. Она говорила — три года. «Давай не сейчас»? Это именно то, что привело их сюда.

— Ты ничего не скажешь? — спросила она. Тихо. Без укора.

— Не знаю, что говорить.

— Я знаю. — Она убрала руки со стола, сложила на коленях. — Ты сейчас думаешь, что это можно починить. Что я скажу, чего мне не хватало, ты исправишь, и всё будет хорошо. Так?

Он молчал. Потому что — да. Именно так.