Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 24 – Andy Smith

Я знаю, как она держит бокал — большим и указательным, мизинец чуть отведён. Я знаю, что она считает шаги, когда нервничает. Раз, два, три — я чувствую, как она считает, как её губы беззвучно шевелятся. Я знаю, что родинка над её верхней губой становится темнее, когда она краснеет, — и сейчас, в свете гирлянды, я вижу: темнее. Я знаю всё это — и не знаю, что с этим делать.

— Хороший тост, — говорит она. Тихо. В плечо.

— Спасибо.

— Ты говорил не только про них.

Не вопрос. Факт. Она знает. Она всегда знает.

— Нет, — говорю я. — Не только.

Пауза. Мы двигаемся. Раз, два, три. Раз, два, три.

— Марк.

— Да.

— Ты здесь?

Простой вопрос. Два слова. Но я слышу в них всё — все три года, все вечера, все закрытые двери, все «ещё пять минут», все тарелки, которые я не ел, все разговоры, которые я не начал, все поцелуи, которые не случились, все утра, когда я уходил раньше, чем она просыпалась.

— Я здесь, — говорю я.

Она не отвечает. Но её рука на моём плече — сжимается. Чуть-чуть. На миллиметр. И этот миллиметр — больше, чем все слова, которые я мог бы сказать.

Музыка заканчивается. Мы останавливаемся. Отпускаем друг друга — медленно, как отпускают воздушный шар, зная, что он улетит, но всё равно разжимая пальцы, потому что держать — больше нельзя.

Она отходит. Я стою.

Впервые за три месяца — я полностью здесь. Не в чертеже. Не в проекте. Не в воспоминании. Здесь. На поляне. Под гирляндой. В запахе сосен и моря и её волос.

Здесь.

* * *

Поздний вечер. Почти ночь. Гости разошлись — кто спать, кто догуливать, кто просто — исчезнуть в темноте сада, где слышен смех и шёпот и звяканье бокалов. Лёша и Даша — ушли, давно, рука в руке, и Лёша на прощание сказал мне: «Северов, не жди меня до утра», — и подмигнул, и я сказал: «Не собирался», — и он засмеялся, и Даша засмеялась, и они ушли.

Я сижу на берегу. Залив — тёмный, плоский, бесконечный. Вода — холодная, я снял ботинки и опустил ноги, и холод поднимается по щиколоткам, по икрам, до коленей, и это — хорошо, потому что холод — это чувство, а чувство — это жизнь, а жизнь — это то, что я пытаюсь вспомнить.

Шаги за спиной. Лёгкие. Знакомые.

Она садится рядом. Снимает туфли. Опускает ноги в воду. Вздрагивает — от холода. Не уходит.

Тишина. Долгая. Вода. Звёзды — нет, тучи вернулись, и небо закрыто, но где-то за тучами — звёзды. Наверное.

— У тебя пуговица на рукаве болтается, — говорит она. Не смотрит на меня. Смотрит на воду. — Третья снизу.

Я опускаю взгляд. Правый рукав. Третья пуговица. Болтается — нитка ослабла, пуговица держится на одном стежке. Я не замечал. Она — заметила. Она знает, какая именно пуговица. Пять лет памяти в одной реплике.

— Я пришью, — говорю я.

— Ты не умеешь пришивать.

— Научусь.

Пауза. Вода плещет о камни — тихо, ритмично, как дыхание спящего. Ветер — слабый, с моря, солёный. Где-то далеко — огни. Кронштадт, может быть. Или корабль.

— Знаешь, что самое страшное? — говорю я. Тихо. Не ей — воде. Себе. Ей. — Я не видел. Не потому что не хотел — потому что был уверен, что вижу. Что контролирую. Что всё в порядке. Я приходил домой и думал: она здесь, значит, всё хорошо. Она улыбается, значит, всё хорошо. Она молчит, значит — ей нечего сказать. А она молчала, потому что устала говорить. Потому что — перестала верить, что я слышу.