Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 23 – Andy Smith

Тишина. Другая тишина — не пустая, а полная.

— Лёша. Даша. Вы — выбрали друг друга. Продолжайте выбирать. Каждое утро. Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. За вас.

Я поднимаю бокал. Звон стекла. «За вас!» — двадцать голосов.

Я сажусь. Сердце стучит. Я сказал то, что сказал. Каждое слово — про Лёшу и Дашу. Каждое слово — прозрачно про Соню. И я знаю, что это слышно. Что это видно. Что двадцать человек за столом, может быть, не поняли — но те, кто знают, поняли всё.

Даша — напротив — касается руки Сони. Тихо, под столом. Жест — маленький, незаметный для остальных. Я замечаю, потому что замечаю всё, что связано с Соней, — как навигатор замечает спутник, даже когда экран погашен.

Лёша смотрит на меня через стол. В его взгляде — не удивление. Понимание. Кивок — короткий, мужской. «Я слышал, брат. Я слышал».

Соня — не смотрит на меня. Она смотрит в свой бокал. И на её лице — то выражение, которое я видел однажды, давно, в первый год, когда я подарил ей набор японских акварелей и она открыла коробку и молчала тридцать секунд, и я испугался, что не угадал, а потом она подняла голову, и в её глазах было — всё. Всё сразу. Без слов.

Сейчас — то же. И я вижу это сбоку, краем глаза, на расстоянии четырёх метров обеденного стола, через свечи и бокалы и смех — и мне этого хватает. На сейчас — хватает.

* * *

Танцы. Вечер. Гирлянда из лампочек — та, которую вешал Кирилл — горит между соснами, и от неё на траве — пятна тёплого света, как упавшие звёзды. Колонка играет — что-то джазовое, потом блюзовое, потом — медленное. Лёша и Даша танцуют первый танец — неуклюже, нежно, наступая друг другу на ноги, и все смотрят, и все улыбаются, и Тамара Ивановна плачет, и Лёшина мама плачет, и даже Антон — протрезвевший, тихий — улыбается, и Вика держит его за руку, и между ними — тот шов, который крепче целой ткани.

Потом — другие пары. Дашин отец с Тамарой Ивановной. Антон с Викой. Кто-то из друзей.

И потом — медленная. Какая-то старая, английская, с гитарой и хриплым мужским голосом, про вечер, про свет, про женщину. Я стою на краю поляны, с бокалом, который почти пуст, и смотрю — на гирлянду, на танцующих, на ночное небо. И чувствую руку на своём локте.

Соня. Рядом. Она стоит — тихо, невесомо, как появляются кошки. Не смотрит на меня. Смотрит на танцующих.

— Даша попросила, — говорит она. — Чтобы мы… Она считает, что шаферу и подружке невесты полагается один танец. Традиция, или что-то.

— Традиция, — повторяю я.

— Если ты не хочешь…

— Хочу.

Слово вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. Раньше, чем я успеваю выстроить вокруг него предложение, смягчить, добавить «в смысле — не проблема», «в смысле — можно». Просто — хочу. Одно слово. Голое. Без скобок.

Она протягивает мне руку. Я беру её — аккуратно, как берут что-то, что нельзя уронить. Её ладонь — маленькая, тёплая, сухая. Пять лет этой ладони в моей руке. Три месяца — без.

Мы выходим на поляну. Я кладу руку ей на талию. Она кладёт руку мне на плечо. Расстояние между нами — тридцать сантиметров. Тридцать сантиметров воздуха, который гуще бетона.

Мы двигаемся. Не танцуем — именно двигаемся, медленно, осторожно, как люди, которые учатся ходить заново. Музыка — тихая, далёкая, как из другой жизни. Гирлянда мерцает. Запах — сосны, море, её волосы, что-то цветочное, новое, чего я не знаю, духи, которые она не носила, когда мы были вместе.