Книга Марсельская сказка, страница 59 – Елена Букреева

И как чёртово напоминание о том, что пока я не добралась до Парижа, ни о каком спасении и речи быть не могло.

Время перевалило за полдень.

Я легкомысленно потеряла ему счёт, стоя напротив старомодного зеркала в маленькой светлой спальне. Девушка, что смотрела на меня в отражении, была мне не знакома, и как бы я ни вглядывалась в её черты, как бы ни силилась узнать в ней хоть что-то прежнее, ничего у меня не выходило. Измученная и исхудавшая, с желтеющим синяком на бедре, паутиной царапин на ногах и мелкими ссадинами на лице и шее, я едва ли могла сойти за ту Эйлу Маклауд, которая, как призрак, блуждала по поместью Роузфилд и горевала о своей «жизни в золотой клетке». Сейчас, познакомившись с настоящей клеткой, я понимаю, насколько глупыми, насколько бессмысленными были мои страдания.

Тело, расслабленное горячими водными процедурами, всё ещё потряхивало от продолжительных рыданий в ванной, которая, как я надеялась, не пропускала мои жалкие скулящие звуки. Но эта случайная находка, эти злосчастные карты будто сломали во мне что-то, наверное, замок на двери, удерживающей меня от осознания того, с чем мне пришлось столкнуться. Последние сутки я не могла погрузиться в раздумья об этом — отчаянное желание жить не позволяло оглянуться назад, но сейчас, когда, быть может, призрачное ощущение безопасности на секунду окутало меня, когда я смогла остановиться и сделать паузу, весь ужас пережитых дней рухнул на мои плечи непосильным грузом. Мрачные образы охватили разум, я едва не захлебнулась в горячей воде и собственных слезах, но, сделав глубокий вдох и протяжно выдохнув, заперла все воспоминания на прочный замок и вернулась к самой себе. Нельзя думать о том, что произошло, иначе это меня сломает. Сейчас я должна сосредоточиться лишь на своем спасении. Никто не сделает этого за меня.

Ах, папа, если бы я только могла знать наверняка, причастен ли ты к этому безумию! И что сейчас делает моя мать? Я представила её лицо — мертвенно-бледное, но непроницаемое — и губы, озвучивающие одно за другим приказание, не имеющее ничего общего с попытками меня найти. Быть может, она всё же наняла детектива, но уже по всему Эдинбургу наверняка велела распространить пренеприятнейшую весть о моём похищении и, вероятнее всего, зверском убийстве. Розалинда уже не питает особых надежд на мое возвращение, ей это выгодно — получать соболезнования в виде толстых конвертов и роскошных букетов, снова быть в центре внимания, выходить в свет, чтобы выгуливать свои траурные наряды и рассказывать всем о том, какой молодой я была и как много планов на эту жизнь строила, и, конечно, как сама она способствовала этому, оплатив моё обучение в Кембридже, которое теперь уже никому не понадобится. Что ж, я не смела винить её в этом. Едва ли у неё был повод надеяться: из раза в раз в криминальных сводках газет мелькали имена девушек, похищенных и найденных мёртвыми в сотнях, тысячах миль от дома. Времена были неспокойные. Кризис обнажил людскую изнанку, показал, насколько чёрствой может быть человеческая душа и на какие зверства она способна. Ожесточённые и слетевшие с катушек, люди образовывали целые банды, где творили полное беззаконие, торгуя наркотиками, обворовывая и избивая, убивая и насилуя. В Кембридже нам с опаской рассказывали о гангстерах, обитающих преимущественно в Лондоне, а как-то вечером за стаканом дешёвого рома Улла призналась мне в том, что они, лондонские гангстеры, средь бела дня жестоким образом убили её кузена, оставившего свою машину на обочине возле их квартала. И пусть в моём случае все зашло дальше, намного дальше, в другую страну и к ополоумевшим бестирийским мафиози, о которых я прежде и не слышала, суть от этого едва ли менялась — в наше неспокойное время, где людей убивали за оставленную не в том месте машину, я для всех уже была мертва.