Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 79 – Виолетта Весна

Положила его на ладонь.

Оно больше не казалось обвинением. Не казалось ключом назад. Просто вещь. Красивая, дорогая, с памятью, которая уже не могла командовать.

Я завернула кольцо в мягкую салфетку и убрала в дальний ящик стола.

Не из ненависти.

Из порядка.

Вечером пришло сообщение от Марка:

«Ольга нашла еще один цветовой слой в холле. Завтра будет спорить со всеми. Если захотите отвлечься — приезжайте. Если захотите молчать — тоже можно».

Я улыбнулась.

В этом сообщении не было вопроса о разводе, хотя он знал. Серафима, конечно, не выдержала и сказала ему в мастерской, что сегодня «день официального освобождения, но без фанфар». Марк тогда только кивнул и не стал писать сразу.

Он умел ждать даже в мелочах.

Я ответила:

«Приеду. Но не отвлекаться. Работать».

Ответ:

«Тогда тем более приезжайте».

Я положила телефон рядом и открыла окно.

С улицы тянуло мокрым асфальтом, бензином и чьими-то ужинами. Где-то во дворе смеялись подростки. Пианистка снизу молчала, видимо, впервые за неделю перестала нервничать.

Я вдруг почувствовала не счастье.

Нет.

Счастье было бы слишком большим словом для этой маленькой кухни, усталого тела, красных глаз и документов, которые должны были прийти на почту.

Я почувствовала пространство.

Как будто внутри, где раньше все время стоял чей-то голос, появилась пустая комната.

Пока без мебели.

Без света.

Но моя.

На следующий день я поехала в мастерскую.

Взяла с собой тетрадь, распечатки, карандаши и два яблока, потому что Серафима сказала, что люди, которые уходят в работу после развода, часто забывают есть, а она не собирается потом «откачивать великого куратора с пола среди чертежей».

В мастерской спорили.

Ольга действительно нашла новый слой: теплый серо-зеленый с охристой подложкой. Глеб был уверен, что это «грязная капуста», Марк говорил, что надо смотреть при дневном свете, а я, войдя, впервые за много дней почувствовала не боль, а интерес раньше страха.

— Виолетта, — сказал Марк. — Очень вовремя. У нас цветовая война.

— Я за дипломатическое расследование.

— Поздно, — сказал Глеб. — Уже есть жертвы. Мое чувство прекрасного.

Ольга бросила в него карандаш.

Я смеялась.

Работать было легче, чем праздновать развод.

Здесь все было конкретным: цвет, свет, дерево, планировка, решение. Если трещина — ее нужно обследовать. Если слой краски — понять, случайный он или важный. Если комната потеряла смысл — вернуть ей функцию. Старые дома не требовали, чтобы ты притворялась счастливой. Они требовали внимательности.

Я могла это дать.

После обеда Марк позвал меня посмотреть боковую комнату в самом особняке. Мы поехали вдвоем, но это уже не казалось опасной тайной. В машине лежали рулоны чертежей, образцы краски, фонарь, термос с кофе и пакет с яблоками, которые я забыла в мастерской, а Марк молча переложил в машину.

— Вы контролируете мои яблоки? — спросила я.

— Нет. Просто видел взгляд Серафимы, когда она их вам вручала. Я не хочу получить от нее сообщение с вопросом, почему яблоки не съедены.

— Она способна.

— Я понял.

Особняк на Малой Садовой встретил нас холодом и запахом мокрого дерева. После мастерской он казался еще более уставшим, но уже не обреченным. Я знала его лучше. Видела под пылью связи, под трещинами — структуру, под запустением — ожидание.