Книга Урок предательства, страница 8 – Ляля Прах

Ожесточение

Что-то во мне переломилось. Если раньше ее присутствие вызывало у меня чувство вины и желание спрятаться, то теперь оно все чаще вызывает раздражение, переходящее в тихую, холодную злобу. Я начинаю видеть в ней не попутчика в несчастье, а источник всех моих бед. Тюремщика, который держит меня в этой ловушке.

Мое тело стало моим союзником в этом ожесточении. Мы уже давно спим в разных комнатах. Сначала это было моей инициативой – «я поздно с работы, не хочу будить». Теперь это негласный закон. Я не могу заставить себя прикоснуться к ней. Ее тело, ее болезнь, ее усталость – все это стало для меня физически отталкивающим.

Я ловлю себя на том, что отшатываюсь, когда она случайно проходит слишком близко. Избегаю брать у нее что-то из рук. Ее вещи, ее запах в ванной – все это вызывает во мне брезгливость. Это не сознательное решение, это животная реакция. Ее тело стало для меня живым воплощением нашей общей неудачи, нашего падения, и мое тело отказывается его принимать. Мысли о сексе с ней кажутся кощунственными. Это была бы не близость, а акт милосердия или, что еще хуже, унизительная обязанность. Я предпочитаю холодный, чистый, бездушный разряд мастурбации перед порно. Там нет требований, нет разочарования в чужих глазах.

Моя отстраненность превратилась из защиты в нападение. Раньше я просто уходил от разговоров. Теперь я встречаю их с заранее готовым раздражением. Она пытается завести диалог, сказать что-то нейтральное о ребенке, о счетах. Я слышу в ее голосе ту же затаенную боль, ту же усталость. И я злюсь. «Опять. Опять эти нотки. Опять начинает. Хочет чего-то. Ждет чего-то, чего я не могу дать».

Мои ответы становятся короткими, обрубленными, почти грубыми. «Да», «нет», «сделаю потом», «отстань». Иногда я ловлю ее взгляд – полный немого вопроса и боли. И в этот момент во мне вспыхивает не жалость, а ярость. Ярость на нее за эту боль, которую она мне демонстрирует. Как будто своей тоской она меня в чем-то обвиняет. Она – живое, ходячее напоминание о моей несостоятельности, и я ненавижу это напоминание.

В моей голове сложилась четкая удобная картина: я – нормальный мужик, который пашет на работе и содержит семью. А она – вечно недовольная больная истеричка, которая ничего не ценит и вечно ноет. Я мысленно коллекционирую ее «провинности»: вот не улыбнулась, вот опять говорит уставшим голосом, вот не похвалила за то, что я купил хлеб.

Я полностью вычеркнул из памяти, какой она была раньше. Веселая, стройная, с квартирой. Теперь это кажется далеким сном, который не имеет отношения к реальности. Реальность – это вот эта женщина, которая своим существованием отравляет мою жизнь.

Ожесточение – это не вспышка гнева. Это состояние души. Оно стало моим новым нормальным состоянием. Я больше не просто прячусь. Я обороняюсь. Я возвел стену из раздражения, брезгливости и молчаливой ненависти. И за этой стеной мне уже не просто безопасно – мне почти комфортно. Потому что, пока я злюсь на нее, мне не приходится злиться на самого себя. Ее вина стала моим оправданием. Чем больше я ее ненавижу, тем меньше чувствую себя виноватым. И тем прочнее приковываю себя к этой камере, потому что теперь у меня есть причина в ней оставаться – чтобы отравлять ее существование так же, как она, по моему мнению, отравляет мое.