Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 27 – Ляля Прах

Однако эта история поселила в Анне тревогу и вечный страх. Выписавшись из больницы, она начала относиться к себе как к хрустальной вазе, а с первым шевелением прислушивалась к ощущениям предельно тщательно и в случае любых подозрений сразу бежала к врачу, чтобы убедиться, что все в порядке. В ней проснулась крайняя мнительность и, кроме того, по рекомендации врача она отказала в близости мужу, чтобы не повредить себе, хотя и старалась удовлетворить его частые желания иными способами, кроме классического. Уолш сперва принял это с пониманием, но время шло, и он становился все более раздражительным. Мало-помалу дело начало доходить до неприкрытой агрессии и какой-то необъяснимой глупой жестокости. Вскоре он начал задерживаться на работе допоздна, а затем и вовсе перестал ночевать дома.

В те редкие дни, когда они с Анной все же оказывались под одной крышей, девушка не слышала ничего, кроме постоянных придирок. То она слишком располнела, то на носу вскочил прыщ; ее любимое горчичное платье вдруг превратилось для мужа в «балахон цвета детской неожиданности», а кряхтение от тяжести носимого живота и появившаяся утиная походка – все эти естественные физиологические проявления вызывали в нем сплошное недовольство. Это отражалось и в его поведении, и в голосе, когда он упрекал ее в отсутствии грациозности и женственности, сравнивая с совсем юными, никогда не рожавшими девчонками.

Однажды, когда она попыталась донести до Уолша свои чувства, он ударил ее, а затем еще и еще раз. Она лишь прикрывала живот и как безответная тряпичная кукла молча терпела побои. Внутри девушки все бушевало от чувства несправедливости – ведь это он, стоя на коленях, просил ребенка, это он так страстно его желал, а теперь делает ее, Анну, виноватой в том, что она временно не может быть его сексуальной игрушкой. Что казалось вдвойне несправедливым, ведь она была молодой и это именно ее молодость утекала сквозь пальцы, не оставляя ей ни дня радостных воспоминаний, к которым можно было бы возвратиться в сложные минуты взрослой жизни и утешиться. Анна бежала от тирании матери, а пришла к жестокости мужа. Теперь еще и ребенок, которого она одновременно свято оберегала и люто не желала. Это разрывало ей сердце. Она еще не знала, что это такое – быть матерью, но уже понимала, что ей не скоро предстоит увидеть свободу, которой у нее так никогда и не было.

На тридцать второй неделе беременности из-за всех этих переживаний у Анны начались новые проблемы. «Открытие на полпальца», – констатировал врач, и ее в срочном порядке снова положили на сохранение, установили акушерский пессарий и предписали постоянный постельный режим: строго горизонтально, кровать в ногах поднята на пятнадцать градусов. Шесть недель девушка послушно лежала, вставая лишь для того, чтобы добраться до туалета, душа и хоть что-то перекусить. Буквально за две недели до предстоящих родов Уолш неожиданно пришел с большим букетом высоких красных роз, которые Анна никогда не любила, считая слишком банальными, и был полон раскаяния и сожалений.

Анна простила, хотя внутри давно появилась огромная трещина, которая с каждой новой выходкой мужа теперь все увеличивала и увеличивала дистанцию между ними. Но ей так хотелось нормальной семьи, которой у нее никогда не было, семьи, где присутствовал бы отец, а не только одна уставшая от всех тягот мать… и она совершила ошибку миллионов женщин до нее – решила сохранить брак ради ребенка. А еще Анну приводила в ужас одна мысль о том, что ее снова бросят. Оставят и откажутся, как отказался когда-то от нее родной отец. Любой психолог, да и просто неглупая старшая подруга могли бы сказать ей, что, если бы Анна дала себе время разобраться в своих чувствах; если бы не спешила выскочить замуж, а сначала познакомилась с собой, если бы поняла, что сделала с ней нелюбовь матери, и постаралась залечить травмы детства, то она не искала бы в муже отца, но искала бы мужчину. И если бы все случилось ровно так же, как случилось с ней сейчас, она ни минуты не стала бы терпеть, когда муж высказался неподобающе в ее адрес или не вернулся ночью домой. Она молча собрала бы вещи и уехала куда угодно, да хоть обратно к матери – к тому времени Анна, скорее всего, уже простила бы ее и научилась держать на расстоянии выставленных личных границ, даже находись они в метре друг от друга, – но не потерпела бы и дня унижения рядом с недостойным человеком, разрушавшим ее целостность и суть.