Книга Кавказ. Не та жена, страница 33 – Галина Колоскова

Людмила, видя моё состояние, уводит девушек вглубь мастерской, оставляя нас одних в импровизированной «зоне приёма», у входа.

— Садись, – предлагаю, указывая на стул. Сама устраиваюсь напротив, стирая с пальцев следы мела. Руки дрожат.

Он садится, неловко сжимая ладони коленями. Молчит, осматривается.

— У тебя тут… – Сталик осторожно подбирает слова, – серьёзно.

Я согласно киваю.

— Да. Работаем.

— Я видел тебя в газете, – признаётся он, наконец, поднимая на меня глаза. В них нет осуждения, как у сестры. Есть смятение. И любопытство. – Папа… папа тогда весь вечер ругался. Ломал всё в кабинете.Мам… – он произносит это слово впервые за много месяцев. От услышанного ёкает внутри. – Почему ты не вернулась домой? Он же звал. Обещал простить. Всё было бы как раньше.

Как раньше… Слова, звучащие приговором. Страшный сон, в который меня настойчиво пытаются вернуть.

— Как раньше, Сталик? – спрашиваю я тихо. – Ты хочешь, чтобы я вернулась к мужу, который предал меня? Променял на подругу дочери? Что дальше? Через десять лет он захочет жену ещё моложе? Я буду нянькаться с детьми внучки?

Он краснеет, опускает глаза. Ему стыдно. Не за меня. За отца.

— Но… папа обеспечивает нас всех! У нас дома, машины, деньги! А тут, – он обводит рукой вокруг, – ты пашешь в этой конуре, как проклятая…

— Я честно работаю, – перебиваю его стальным голосом. – Сама. И мне не стыдно. Здесь… – я обвожу рукой мастерскую, – в мастерской, я дышу свободно. Занимаюсь тем, что любою. Здесь я – человек, а не послушная вещь.

Он молчит, переваривая мои слова. Понимаю, что для него это непросто. С одной стороны – годы промывки мозгов, образ отца-добытчика, хозяина жизни. С другой – то, что он сейчас видит своими глазами. Мою уверенность. Моё дело. Взгляд матери, в котором нет и тени рабской покорности.

— Марем сказала, что ты выбрала это… вместо нас, – шепчет он с детской обидой.

— Марем соврала, – резко обрываю я. – Она поставила меня перед выбором. Или вы, или моя свобода. Я не могла выбрать рабство. Даже ради вас. Прости, если можешь.

Слёзы выступают у меня на глазах. Я не смахиваю их. Пусть видит, насколько мне больно.

Он смотрит на мои слёзы, и его собственное лицо искажается от внутренней боли.

— Я не осуждаю его, – вдруг выпаливает он. – Он – отец! Но и тебя не осуждаю. Я не знаю, кто прав. Вы оба словно с ума сошли. И мне между вами шиздец как тяжело.

В его словах нет ни злобы, ни гнева. Есть усталость. Растерянность молодого человека, втянутого во взрослую войну, которой он не понимает.

— Мне не нужно, чтобы ты его осуждал, Сталик, – говорю мягко. – Мне нужно, чтобы ты хотя бы попытался меня понять. Я не хотела разрушать семью. Я решила спасти себя. Потому что, если бы осталась, позволила бы себя окончательно растоптать.

Он кивает, всё ещё не глядя на меня.

— Его новая жена… она… – он мнётся, подыскивая слова. – Дура полная. Только и может, что ныть, фотки подружек разглядывать, да подарки выпрашивать. Бабушка её ненавидит. Папа вечно злой. Живём, как на вулкане.

Он говорит это без злорадства. Констатируя факт. В его словах я слышу то, о чём догадывалась. «Счастливая» новая жизнь Накара во многом держалась на старой умелой жене. Женщине, с которой кроме постели было о чём поговорить. Он купил себе не любовницу, а проблему. И мои дети видят это.